Нечистая сила на Руси никогда не переводится! Особенно у нас, в Оборотном городе, населённом ведьмами, бесами, упырями, колдунами и вурдалаками во главе с таинственной Хозяйкой. Вот и приходится нам, казакам, почти каждый день нагайкой да шашкой защищать от них честных людей. Или их от честных людей? Да когда как… А чтоб не обманываться и видеть нечисть под любой личиной, вам для начала должны плюнуть в глаз! Мне плюнули. Но зато и я им потом такое устроил…
1.0 — Scan, OCR, конвертация, структура, скрипты, аннотация, иллюстрации, обложка — babaJga
— Иловайский!
Не встану… не хочу… ещё с полчасика…
— Иловайски-ий!!
Господи, чего ж так орать-то ни свет ни заря… Вчера я лёг поздно, зачитался новым французским романом о жизни игривой, но прекрасной крошки Розалинды из монастыря Сен-Мишель Жервэ де Блю-Блю. Должно же у дяди быть хоть какое-то сострадание?
— Иловай-ски-ий…кх…ох… От леший, опять горло сорвал… Прошка! А ну всыпь энтому негоднику пять плетей от моего имени и волочи сюда за химок, как кутёнка!
Ну вот, пошли непрозрачные намёки, склонение посторонних лиц к физическому рукоприкладству, угрозы поркой… На последнем моего дядюшку просто клинит, к врачу его сводить, что ли, или самому втихую подлечить касторкой? А-а, вставать всё равно придётся…
— Ваше благородие, — дружелюбно прогудел у меня над ухом тяжёлый бас моего денщика, — поднимайтеся ужо, а то их превосходительство гневается.
— Эх, Прохор, знал бы ты, где я в такое время вижу моего драгоценного дядюшку…
— Знаю, ваше благородие. У мерина под хвостом да всего целиком, с сапогами и шпорами да с кусачим норовом! — ухмыльнулся старый казак, подавая мне полотенце.
Я скатился с широкой лавки в сенях, шагнул к рукомойнику, в осколке зеркала отразилась помятая физиономия молодого человека с заспанным лицом, всклокоченным чубом и тонкими усами. Боже мой, и это я?!
Под глазами круги, морда красная, как с перепою, но я ведь и не пил вчера, только читал! Или читал вприхлёбку? Нет, вряд ли… Конечно, в отличие от большинства станичников я могу время от времени позволить себе стакан сухого красного, а здесь в селе только самогонка, мне один раз нюхнуть — и в хлам! Не кантовать, не шевелить, не будить и не взывать к совести — если встану на ноги, могу быть агрессивным и ничего наутро не помнящим…
Да, кстати, позвольте представиться, хорунжий Илья Иловайский, двоюродный племянник самого генерала Иловайского 12-го, прошедшего уйму войн, украшенного шрамами, увешанного всеми мыслимыми наградами, добрейшей души человека, неизвестно за что получившего в наказание — меня!
А я, как вы наверняка уже поняли, воплощённый позор семьи…
— Вот ить всем ты хорош, Иловайский, — частенько говаривал мне дядюшка, вечно величая меня по фамилии. — И красив, и силён, и храбростью не обижен, да токма одна беда — воевать не любишь! Нет в тебе честолюбию воинского, всё с книжками носишься, всё витаешь гдей-то в эмпиреях. Ох, лышенько, маета ж ты моя нервотрёпистая…
Всё так, всё честно, обижаться не на что, ибо меня, потомственного казака, младшую ветвь знаменитого родового древа, офицерская карьера не прельщала абсолютно. Батюшка погиб, отражая крымские набеги, маменька в одиночку поднимала четырёх дочерей и такого неслуха, как я. Ей помогали, но…
Я рос болезненным ребёнком, отчего рано приобрёл страсть к фантазиям и созерцательности. В станицах этого не любят, и хотя мне пришлось научиться стоять за себя, но соседские мальчишки колотили меня почти ежедневно. Что и сподобило маменьку в конце концов отправить меня, умника на восемнадцатом году жизни, на Дон, под суровую опеку дядюшки Василия Дмитриевича. И вот уже третий год мы с ним попеременно изводили друг дружку…
Но сегодняшний день был особенным, хотя бы потому, что раз и навсегда бесповоротно изменил мою судьбу, превратив из простого младшего казачьего офицера в самого настоящего характерника. Но об этом чуть позже, по порядку, а то запросто собьюсь…
— Звали, дядюшка? — Я вошёл в горницу.
— Звал?! — Мой героический родственник полулежал на турецкой оттоманке, с видимым удовольствием потягивая крепчайший кофе из глиняной кружки. Напиток на любителя, да и порция лошадиная, но старому донцу нравилось. — «Звал» не то слово… Орал, аки труба иерихонская! А ты небось опять лёг за полночь? Ох, Илюшка, не будь ты мне роднёй, хоть и дальнею, я б тя своей рукой, по-отечески так, мозги через одно место… Тьфу, прости господи мя, грешного! Так вот бы и вправил…
— Угу, у нас всё в полку вашей рукой через это место так и вправляется, — тихо буркнул я, но дядя услышал и едва не поперхнулся кофе:
— А ну цыть! Да я тя, сукин ты сын…
— Мне маменьке так и написать?
— Чего? — сразу сдулся он, отродясь не писавший писем.
— Ну что я — сукин сын, что она моя мама и что вы нам родня!
Дядя пару минут подумал, молча отхлебнул из кружки, потом сообразил, что к чему, и разорался опять:
— Иловайский, не доводи до греха! Я ить те не токма дядька, но и полковой командир. По-свойски не обижу, а по уставу мигом в солдаты лоб забрею. А ну марш седлать коня и пулей к генералу Чернышеву — получишь от него карту да какой-то пакет запечатанный — и сразу назад! Коли узнаю, что в кабаке задержался, так… Хотя-а чего уж… Лучше б ты по кабакам бегал, а книжонки твои французские до добра не доведут! Как в глаза станичникам смотреть будешь, ежели с похода скорого без единого креста на груди заявишься? Срамота! Чего девкам-то показывать станешь?
— Ну-у, видимо, то, что их интересует…
Дядя ещё раз поперхнулся кофе и, отдышавшись, рявкнул:
— Исполняй приказ, хорунжий!
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Я ловко щёлкнул короткими шпорами, развернулся, дошёл до двери, слегка замялся на пороге…
— Чего подсказать? — не удержался генерал.
— Корень квадратный из шестнадцати? — невинно кивнул я.
Дядюшка пошёл пятнами, а кофе не в то горло…
— Во-о-он!
Полностью удовлетворённый своей маленькой победой, я выскочил во двор, на ходу бросив денщику, чтоб готовил коней. Наш полк в то время квартировал в селе Калач, дяде, разумеется, досталась лучшая хата, ну и я при нём, пусть в сенях, но грех жаловаться. Казаки неспешно, без суеты занимались бытовыми делами: купали лошадей на пологом берегу, кашевары разводили огни, молодёжь пела залихватские песни о загранице и геройских деяниях под Лейпцигом и Парижем…
Я улыбнулся солнышку, поправил папаху позабекренистее, а верный Прохор уже подводил двух оседланных скакунов. И как он только всё успевает?
— Поедем, что ль, ваше благородие…
— А куда спешить-то?
— Дык его сиятельство гневаться будут, — хмыкнул он. — При всех орать, вашу мать поминать да ногами сучить, как на сковороде шкварчить!
— Поэт ты у меня, Прохор, — со вздохом признал я. — Настоящий поэт, самородок из народа, уважаю! Но только на этой кобыле я не поеду…
— Да отчего ж так?
— Она меня позавчера укусила! Причём сзади по-подлому подкралась, тяпнула — и дёру… А мне до сих пор сидеть больно. Показать?
— Нет, — решительно отказался денщик.
— Тогда веди её обратно, а мне дядюшкиного араба оседлай.
— Смилуйтесь, ваше благородие, да можно ли?! Ить генеральский конь — глаза как огонь, землицы не пашет, не ходит, а пляшет, на нём всякий конник и чёрта догонит!
— Вот именно. — Я наставительно поднял вверх указательный палец. — Дядюшка отдыхает, ему араб ни к чему, а меня генерал Чернышев уже ждёт с распростёртыми объятиями. Давай, давай…
— И всё ж таки…
— Прохор! Будь по-твоему, попробуем рассуждать логически. Мой дядя Василий Дмитриевич человек пожилой, усталый, ему больше отдыхать надо. А конь у него молодой, резвый, ему надо больше двигаться. Если я поеду на этой сволочной кобыле и она опять меня тяпнет и я предстану перед дядиным другом мрачный, злой, почёсывающийся, с прокушенными штанами, — то что он подумает о неуставных взаимоотношениях в нашем полку? А коли он напишет куда следует, да и нашлёт на нас ревизию?! Ну мало ли, вдруг ещё кого покусали, а человек и признаться стесняется… Или что у нас лошади до того голодные, что и казачьими шароварами не брезгуют? Так и до самого государя дойдёт! Дядю в отставку, офицеров под арест, весь полк в расформирование…
— Спаси-сохрани, Царица Небесная! — истово перекрестился Прохор.
— Вот видишь, а всё из-за чего? Из-за того, что ты со мной споришь по всякому пустячному вопросу. Всё, иди седлай араба.
— А его сиятельство не обидится?
— Так мы ж не его сиятельство седлаем! — прорычал я, и старого денщика будто ветром сдуло.
Буквально через пару минут он вернулся, ведя в поводу стройного пылкого жеребца арабских кровей, подарок от благодарных французов. Ну ведь может, когда надо! Главное — правильно очертить подчинённому задачу да погуще расписать ту бездну ужаса и праха, в которую он лично ввергнет мир в результате банального неподчинения…
Араб был великолепен! Белый, в яблоках, ножки как виноградная лоза, точёные копытца, казалось, можно уместить на ладони, а глаза, густо-фиолетовые, словно кубанские вишни, в обрамлении длиннющих девичьих ресниц, смотрели умно и проницательно. Прокатиться на нём было тайной мечтой всего полка, но дядюшка скупердяйничал в этом плане и, хотя сам предпочитал рослых донских скакунов, араба держал при себе для особо торжественных, парадных выездов. Глупо, согласитесь?
— Хорош, хорош… — едва дыша от восторга, похвалил я.
Конь доверчиво ткнулся плюшевым храпом мне в плечо, чем заглушил последние остатки совести, я сам резко осознал, что, забирая его без спроса, практически совершаю благое дело для всех! Он фыркнул мне в лицо, и я, не касаясь стремени, птицей взлетел в седло…
— Прохор! За мной!
Благородный скакун, не дожидаясь плети, а повинуясь лишь импульсивному движению моих коленей, с места взял в галоп. Мой бородатый денщик только присвистнул вслед, пытаясь взять тот же аллюр на своём рыжем жеребце, нахлёстывая его по натруженному крупу, но где там…
— С дороги-и, зашибу-у! — счастливо вопил я, привставая на стременах во весь рост.
Казаки обычно ездят «пистолетиком», высоко задрав поводьями голову лошади, как естественную защиту от пуль и пики, не сидя, а почти стоя в седле. Так удобнее рубиться, да и чувствуешь себя не в пример устойчивее тех же французских гусар, дерущихся, словно на живой табуретке. А ведь лошадь — существо разумное, мыслящее, с ним нельзя не считаться в бою. Поэтому донцы и выращивают себе боевого коня столь же терпеливо, как собственного ребёнка…
Вслед мне нёсся восхищенный свист (араб невероятно красивая скотина!), незатейливые проклятия (пару котлов с кашей мы успешно перевернули прямо на поваров), завистливые вздохи (а кому же не хочется так поразвлечься на генеральской собственности?) и тёплые пожелания самого разнообразного свойства — от братского «пошёл ты к едрёне-фене, хлопчик!» до сердечного «чтоб те шею свернуть, атаманский племянничек!».
Но всё это были мелочи, кто на них обращает внимание? Мне было главное успеть пришпорить жеребца, когда за моей спиной раздался громоподобный рык непонятно чем недовольного дяди:
— Иловайски-ий, каналья! Конокра-ад!!!
— Кому это он? — на всём скаку спросил я у араба, и он так же непонимающе повёл острыми ушами. В самом деле, не возвращаться же, чтобы уточнить?!
Я вылетел за околицу, верный Прохор отстал окончательно, возможно, именно это и послужило первопричиной всех моих несчастий. И более того, целой цепи таинственных и мистических историй, о которых я принуждён вам рассказать. Почему принуждён? Да потому что молчать уже просто невмоготу!
Итак, как только я ушёл за село узкой тропкой, петляющей меж деревьев, то почти сразу же, на втором или третьем повороте, мой (или всё-таки дядин?) благородный скакун встал на дыбы, едва не сбросив меня и не сбив грудью скрюченную нищую старушенцию самой неприглядной наружности. Драная одёжка, всклокоченные волосы, загнутый клювом нос, редкие зубы и совершенно безумные глаза! Если вы хоть как-то представляете себе ведьму, так вот это точно была она самая…
— Простите великодушно, — вежливо прокричал я, пытаясь успокоить жеребца. Однако белый араб бил крупом, нервничал и даже каким-то особенным образом грозно всхрапывал в сторону отскочившей старушки, словно пытаясь отогнать её подальше. И мне бы стоило прислушаться к его животному чутью…
— Хи-хи-хи, уж больно ты прыткий, казачок, — неожиданно громко, едва ли не басом, отозвалась нищенка. — На старого человека наехал, мало не с ног сбил, конём потоптал, до смерти напугал, а уж одним прощением откупиться хочешь?
— Виноват. — Я лишний раз цыкнул на жеребца и полез шарить по карманам. — Не дурак, сей же час исправлюсь, чем могу…
А для достойного извинения было мало, копеек десять — двенадцать, потому как откуда у меня деньги? Жалованья казаки не получают, а я так вообще на полном содержании у дяди-генерала, мне наличные и на дух не положены. Но что есть отдал… не жалко!
— Всего-то? Тьфу, жмот с усиками! — искренне возмутилась старуха.
Ну не х…рна себе, а?! Двенадцать копеек — это ж больше гривенника, а хороший калач можно и за пятак прикупить. Она стала богаче на два с половиной калача, я — беднее церковной мышки, и кто после этого жмот?! Тем не менее я сдержал праведное негодование и подчёркнуто вежливо попрощался:
— Дай вам Бог, бабушка, всяческого благополучия! И жертвователей пощедрее, и не кашлять туберкулёзно, и не сопливиться гайморитно, и радикулитом в неприличной позе не страдать, и гематомой врождённой не маяться, да про опухоль на весь мозг забыть, как её и не было! А мне на службу пора…
— Ну-ну, казачок, — хрипло донеслось мне в спину, когда я уже разворачивал коня. — Пошутил ты надо мной знатно… Уж не обессудь, коли и я над тобою в ответ потешуся, дорогу твою мёртвой петлёй заверну!
— Чегось, а? — Я резко натянул поводья, но сзади уже никого не было. Старуха-нищенка словно бы провалилась сквозь землю, или воспарила, или вообще ловко залегла за пеньком, маскируясь под безобидные ромашки. Чудеса-а…
Трижды сплюнув через левое плечо, я хмыкнул и пустил араба вскачь. За рощицей на пустыре показалось маленькое сельское кладбище, дорога вела в объезд, если махну напрямки в намёт, то до штаба Чернышева доберусь менее чем за час.
Солнышко греет, птички поют, погодка чудная, на небе ни облачка, настроение вернулось мгновенно, мир снова распахнул мне разноцветные объятия зелёных лугов и голубого горизонта! Я восторженно приподнялся на стременах — хотелось петь и орать от невообразимой полноты чувств, молодости, света, горячего коня и… Пыльная дорога неожиданно встала вертикально, изогнулась под невероятным углом, качнулась на хвосте, словно азиатская кобра, и хлёстко ударила меня в лоб!
Очнулся в темноте от холода, боли в затёкшей спине и непрошеных зловещих голосов над самым ухом…
— Здеся разделаем! На поляну неча и волочить, там все накинутся, а тут и на двоих тока разок куснуть. Щас ножик от наточу, ступился о кости-то…
— А чё те ножик? Когтём его под кадыком махнём, да и вот она, кровушка! Жаль оно, что молод казачок-то, жирку не нагулял…
— Зато и мясо без холестерину! А то ить с прошлого драгуну стока изжогой мучилися, ой мамоньки-и…
— А неча было жрать непрожаренное!
— Да чья бы корова мычала, молчи уж… Сам-то крестьян прямо с лаптями ешь!
— Дык лапоть-то, он, поди, продукт натуральный, берёзовый, растительного происхождению… Может, мне в организме витаминов не хватает? Да ты режь, не томи!
— Щас, щас, режу ужо…
На последней фразе я поймал себя на том, что почти заслушался, но быстренько опомнился и сел. После чего только раскрыл глаза. Зрелище открылось настолько жуткое, что захотелось снова зажмуриться, но любопытство оказалось сильнее…
Получалось, что сижу я один посреди кладбища на какой-то древней каменной плите, солнце давно село, в сгущающихся сумерках покосившиеся кресты выглядели особенно зловеще, а прямо передо мной два низкорослых мужичка с нехорошими ухмылочками губы облупленные облизывают. Оба лысые, одеты в тряпьё, глазки маленькие красным светятся, и клыки в оскале редкие, но, видать, острые…
— Не вовремя ты, казачок, проснуться порешил. Ну да мы те веки вновь смежим, реснички пообрываем, очи ясные сталью пощекочем, — заговорил один, а другой, тяжело дыша, нервно поигрывал кривым ножом.
— Один момент, — с трудом вернув себе голос, попросил я, понимая, что до сабли сейчас не дотянусь. — Имею важное и серьёзное коммерческое предложение!
— Жизнь свою выкупить хошь? Не пройдёть…
— Это я понимаю, по-любому есть будете. Но ведь тут весь вопрос в правильном подборе специй, а у меня как раз…
Оба негодяя откровенно принюхались. Я хитро сощурился и подмигнул (безошибочный трюк, на него всегда покупаются!), и две заинтересованные, дурно пахнущие морды приблизились к моему лицу…
Хлоп! Я резко взмахнул руками, изображая ловлю мухи, — двое пустоголовых стукнулись висками друг о дружку и без стона отвалились в разные стороны.
— Станичное детство, — аккуратно отряхивая ладони, пояснил я. — Сильный не всегда умный, а скорость важнее массы. Я поповских близнецов Сеньку и Мишку восемь раз так припечатывал, да они всё равно не поумнели… Про-хо-ор!
Мой одинокий крик завяз в ночной кладбищенской прохладе. Верный денщик не отзывался. Побегав взад-вперёд, мне пришлось признать, что и араб безвозвратно утерян.
Вернуться в Калач мне никак невозможно: дядюшка сожрёт с потрохами — и будет прав, а если я сейчас попрусь через лес к лагерю генерала Чернышова, то всё равно дотопаю только под утро. Да и с какой, собственно, физиономией спешенный хорунжий Иловайский, в пыли и еловой хвое, предстанет пред титулованным другом моего дяди? Коня нет, денщика нет, взял пакет и гордо уплёлся пешим строем?! Да меня последние солдатики на смех поднимут, а ещё взашей насуют, как растратчику и дезертиру! Кстати, пришить дезертирство мне сейчас проще простого, как и неразрешённое использование не принадлежащего мне транспортного средства, то бишь арабского скакуна с простывшим следом. Вот ведь проклятое невезение, а как великолепно всё начиналось…
— Однако, — вдруг сказал я сам себе. — Если эти кровопийцы притащили меня на кладбище аж вон с той просёлочной дороги, то, возможно, они видели, куда убежал дядюшкин конь? Не такое уж он и благородное животное, кстати… Простой донской жеребец, верно, остался бы рядом с упавшим хозяином, а этот поступил как последняя скотина. Вовремя же я успел избавить дядюшку от столь коварного французского подарочка. «Бойтесь данайцев, дары приносящих!» А ну как он бы его вот так же скинул посреди боя, под копыта вражеской конницы, и прощай, наш всеми любимый Василий Дмитриевич…
Я едва не всплакнул, представив себе эту ужасающую картину в красках — белый араб предательски вытряхивает из седла моего дорогого дядю, тот упирается руками и ногами, потом они падают и кувыркаются, публика делает ставки, и война заканчивается просто потому, что все переключились на их клоунаду, напрочь забыв, зачем и кого пришли бить… Мир вам, люди и животные!
— Тьфу ты, зараза какая, стукнет же в голову, — опомнившись, сплюнул я. После чего не поленился связать два чуть дышащих тела под локтями их же поясами и, вытащив саблю, аккуратно пошлёпал каждого плашмя по темечку.
Злодеи зашевелились…
— Подъём, прохиндеи! И как только вы посмели помыслить о нападении на казачьего офицера?! Да я вас за это… да мой дядюшка за меня…
— Не пугай, пуганые, — сипло откликнулся один.
— Хорошо, — сразу согласился я. — Не будем тратить время на перевоспитание. Давайте по существу: коня моего не видели?
— Видели, да тока не твой он боле, его сама Хозяйка приобмыслила, — сквозь зубы процедил другой. — А вот ты, ежели лёгкой смертушки хошь, так нас развяжи! Мы тя тихо зарежем, а не то чумчары прослышат, так живьём на клочки разорвут!
— Ух ты, — невольно заинтересовался я. — А поподробнее?
— Рехнулся, чё ли?! — дружно заморгали оба. — Ты, поди, хлопчик, когда с коня упал, все мозги отшиб, умертвий не боится…
— Я казак, нам вообще бояться по чину не положено. — Для порядку пришлось дать им по маковке ещё разок, вроде присмирели. — Так какая там ещё домохозяйка посмела увести моего араба? И между прочим, не лично моего даже, а самого генерала Иловайского 12-го, чей полк квартирует всего в нескольких верстах отсюда. Знаете, как он наказывает конокрадов?
Лысые переглянулись. По их плоским мордам скользнула некая неуверенность. Собственно, это был явный отголосок моих сомнений, потому что если вдуматься, то кто у нас первым спёр этого самого злосчастного жеребца… Вот именно.
— Тама твоя коняга, — наконец решился один, кивая на плиту. — Под землёю.
— Да вы что, его… закопали, что ли? Целиком, с копытами?!
— Чё пристал? — огрызнулся второй. — Сказано те, Хозяйка прибрала, она всё к себе под загашник волочёт. И тя бы унесла на котлетки, да мы поперёд успели, укрыли в бурьяне. Думали, хоть перекусим свежатинкой. А ты сразу драться…
— Да вы кто? — запоздало спросил я.
— Мы-то? Упыри.
— Э-э… вампиры, что ли?
— Вампиры — энто худобень иноземная, — презрительно сморщились оба. — В манишках ходют, руки перед едой полощут, губы салфеткой утирают, им с нашим братом и в один сортир сходить зазорно… А мы тут упыри местные, у нас всё по-простому, без выпендрёжности — кого пристукнем, да где поймали, там и сожрём!
— Патриоты, значит?
— Ага.
— Но кровопийцы по сути?
— На том и стоим.
— То есть нечисть вы поганая и есть! — Я гневно поднял над головой саблю, намереваясь одним ударом избавить мир от двух негодяев сразу, но… Заунывный вой, леденящий душу, не собачий, не волчий, а таинственно нечеловеческий и человеческий одновременно, переливами взвился над испуганно замершей луной.
— Тьфу ты, дождалися… Чумчары пришли!
В сумерках мелькнули тощие, плохо различимые фигуры, скрюченные, горбатые, с длинными руками до колен.
— От не послушался ты нас, казачок, — с укором простонал самый говорливый. — А щас они кучей-то набегут, так ты лютую смерть примешь, тута небось саблею не отмашешься. Энти мигранты ить человека рвут бесчинно, и сами вечно голодны, и с нами не поделятся, даже пальчика погрызть не оставят!
— Сколько ни живи, а помирать всё равно придётс… — начал было я, но второй завопил так, что мне пришлось заткнуться со своими пофигистическими взглядами.
— Офонарел, хорунжий?! Всё б ему помирать! А ну как те кобели горбатые и нас вниманием не помилуют? Мы ить связаны, а им всё одно в добычу!
— Ваши предложения? — прокашлялся я. Умирать и близко не хотелось, так, поты…
— Айда с нами в могилу!
— Куда?!
Упыри бодро вскочили на ноги, упали, вскочили ещё раз и ещё раз упали (неудобно же, когда связаны спиной к спине), а затем с руганью и причитаниями кое-как навалились лбами на каменную плиту, сдвигая её в сторону. К моему немалому удивлению, из-под земли бил слабый свет…
— Интересное дело-о, — задумчиво протянул я. — Стало быть, у вас там подземный мир, затерянная цивилизация, зона перехода миров и слияния вселенных, куда обычному человеку вход воспрещён, ибо Платон, великий мыслитель, учит нас не доверять непро…
— Верёвки разруби! Апосля и философствуй, ирод!
Вой стал насыщенней и громче, в нём отчётливо слышались скрежещущие звуки смыкающихся клыков и липкое захлёбывание голодной слюной.
Один взмах клинка — и лысые ринулись на свободу! То есть резко сдвинули плиту и поочерёдно сиганули в широкую щель.
Я на мгновение замешкался, да и кто бы не притормозил на моём месте — как можно очертя голову прыгать неизвестно куда, в разверстую пасть могилы, за двумя отпетыми кровопийцами, искренне гордящимися тем, что они простонародные упыри?!
В тот же миг отточенная сталь выскользнула из ножен. Я обернулся даже не на шорох (тварь подкралась совершенно бесшумно), а скорее на едва уловимое движение воздуха. Батюшкина сабля в моей руке взметнулась над головой ещё до того, как я полностью увидел, кого рассекаю едва ли не напополам! Ох и жуткое это оказалось существо…
Василий Дмитриевич был прав, мы, Иловайские, труса не праздновали никогда. Я не любил военную службу, но по необходимости рубился, стрелял и джигитовал не хуже любого казака в полку. Потому и второму нападавшему смахнул с плеч башку, не задавая вопросов и не впадая в сентиментальности.
Война так война! Третья тварь успела сдержать порыв и злобно зашипела что-то нечленораздельное…
— Надеюсь, после твоего рождения папа кастрировал себя сам, не дожидаясь решения суда? — больше утвердительно, чем вопросительно заявил я этому самому чумчаре.
Прозвание подходило, в нашем русском пантеоне сказочной нечисти такие уроды не попадались. Горбат, сутул, волосы висят грязными лохмами, глаза круглые, рот до ушей, носа вообще нет, а руки длинные и с загнутыми острыми когтями. Наверняка повивальную бабку просто в обморок бросило, а оно, пользуясь моментом, и уползло…
Спереди, сзади, справа и слева раздался нарастающий топот, — видимо, лысые не врали, говоря, что эти пакостники охотятся кучей. Чуя близкое подкрепление, тварь бросилась мне на грудь! Ну и напоролась, естественно…
Я стряхнул её с клинка прямым ударом кулака в лоб и, не мешкая, нырнул в могилу. Каменный свод над моей головой встал на место, и торжествующий вой нападавших мгновенно сменился на разочарованно-озлобленный. А потом раздалось удовлетворённое чавканье, хотя, может, мне это просто и показалось…
Двое упырей деловито отряхнулись и кивнули в мою сторону уже как старому знакомому.
В могиле оказалось довольно уютно. Впрочем, наверное, это и не могила была вовсе, а довольно чистенькая узкая глинобитная комнатка с глухими стенами и широкими ступенями, ведущими куда-то вниз, к свету. Странно звучит, да что ж поделаешь, коли так оно и было…
— Так ты чё, казачок, точно с нами?
— Любопытство — двигатель прогресса! — наукоёмко ответил я, демонстративно вытирая клинок об их рваные одежды. Намёк был понят. Если в их головах и зрели нехорошие мыслишки на предмет ужина мною (хорунжий в собственном соку), то теперь мужички передумали резко и надолго.
Но, как оказалось, всё-таки не навсегда…
— И чё нам к Хозяйке сразу казачка вести, она ить не поделится, а добыча наша. Наша, мы нашли, нам половина!
— Тихо ты, пеньком стукнутый, услышит ещё… А сабля у него вона сам видел какая: разок махнёт — и лови твою башку за уши, пока она по ступенькам прыгает…
— А чё делать-то, чё делать? Может, рискнём, да и завернём ему шею набекрень, нас-то двое, а он один. Небось управимся?
— Он троих горбатых в единую минуту завалил, да ещё и обхамил без стеснения! Время выждать надобно, тогда и завалим со всей гарантией…
Лично я делал вид, что не слышу. И вовсе не потому, что все мы, Иловайские, такие уж хитромудрые, просто казачий менталитет рекомендует беречь нервы, а значит, просто не замечать проблемы в упор, пока она не встанет во весь рост и не скажет: «Покусаю!»
Ну, положим, поубивал бы я их сейчас непонятно где, на спуске неизвестно куда, в таинственное подземелье, и что толку? Плёлся бы дальше один, а так хоть с какой-никакой, а компанией.
Мне как-то не сразу вспомнилось, что, по сути дела, иду я куда-то вниз с двумя изменническими упырями, коня потерял, к генералу Чернышеву не добрался, а значит, дядюшкин приказ не выполнил. За что меня никто по головке не погладит, ибо государева армия есть мероприятие серьёзное, легкомыслия да баловства не прощающее…
— Куда спускаемся, душегубцы?
— Куда-куда, в оборотный мир, ужо недалёко, поди, осталось.
— А что там? — продолжал любопытствовать я.
— Такая ж жизнь, как и наверху, тока без свету божьего, — не оборачиваясь, пояснили лысые. — Ты энто, главное дело, за нас держись да железкой своей острою не маши где ни попадя. А коли Хозяйке глянешься, так ещё и барышу огребёшь безмерно…
— Огребать — это мы привычные, — сам себе под нос буркнул я, так как действительно имел в этом плане большой и печальный опыт. — А что она за человек, эта ваша Хозяйка?
— Да кто ж тебе сказал, что она человек, — хихикнули упыри, и свет, идущий снизу, стал заметно ярче. Вроде бы даже потеплело, по крайней мере, моя голова под форменной папахой явно взопрела.
Интересно, а какая она из себя, эта Хозяйка? Как упыри или посимпатичнее? И зачем ей понадобился мой конь, куда под землёй скакать, по пещерам разве что… Ладно, дойдём, всё увидим, какой смысл лишние вопросы задавать.
Я переключился и даже успел подумать о себе отстранённо, в третьем лице. Например, почему этот молодой человек так спокоен? Неужели ему совсем, ни капельки не страшно? Страшно, конечно, но только не смерти безвременной, не могильных ужасов и не пугающей неизвестности, а как раз того, что я преотличнейше знаю.
Дядя! Вот кого стоило бояться всерьёз. И не порки нагайкой (было, пережил), не угроз забрить в солдаты (он казака ни за что в пехоту не отдаст!), а просто… Ему будет очень стыдно за меня перед станичниками, и судить старики будут именно его! Как же, он старший, он атаман, он всему полку за батьку, а собственного племяша на ум-разум наставить не смог…
Но, может, Прохор, наверняка до сих пор разыскивающий меня повсюду, набредёт на кладбище на три порубанных тела и доложит, что я хотя бы героически защищался?
— Поди, чумчары своих мертвецов и схарчили ужо…
— А то! Они ить всё жрут, что кровью пахнет. Да и то, ежели вдуматься, чё ж свежей убоине пропадать?
Хм… Получается, что я всё одно по пояс в навозе и следов моих подвигов попросту нет, их съели. Пришлось мысленно вернуться к старой теме. Дядя у меня хороший, любит меня, как паршивую овцу, но ведь всё-таки любит. Хоть и стыдится моего шалопайства, но не выгнал с глаз долой, а мог бы, мог! Ладно, пусть накажет, в конце концов, в казачьих полках любимчиков держать не принято, главное, чтоб простил…
— А кто они, эти чумчары?
— От ить казак пошёл необразованный… Вампиров он, значитца, знает, а своих умертвий нет! — надулся один упырь, но второй за меня заступился:
— Зря хлопца хаешь, оно ж ясно, что чумчары не из наших краёв будут. Пришлые они. Ни закону, ни порядку не разумеют, голодуют вечно, живут набегами, а сами то ли турки, то ли молдаване, то ли ещё какие западенцы с земель неместных…
— Чего ж не прогоните?
Мой логичный вопрос остался без ответа, лысые просто перевели тему:
— Ты сам-то кто будешь? Что казак да хорунжий, про то ведаем, в чинах разумение имеем, немало вашего брата военного навидалися, а кое-кем и прикормилися… Имя-то у тебя есть?
— Илья Иловайский. А вас как звать?
— А тебе что с того?
— Ну-у, — я выразительно похлопал ладонью по эфесу старой сабли, — вдруг да помрёте оба разом, так хоть буду знать, что написать на могилке…
— Он — Шлёма, я — Моня, — нехотя признался тот, что пониже. По-моему, это было их единственное различие, а так почти что близнецы.
— Имена у вас какие-то не кондовые…
— Уж как назвали, так и назвали! Все претензии к папке да мамке, а мы за их фантазии безответные. А тя чё не устраивает-то?
— Да ничего по большому счёту, — невнятно пробормотал я. — На земле российской евреи много хорошего сделали, так чего уж там, оставайтесь… Двух упырей-иудеев как-нибудь перетерпим.
— А мы и не они!
— Угу, я так и поверил…
Антисемитский спор мигом прекратился, потому что мы куда-то пришли. Спуск закончился, и перед нами открылась просторная зала, освещённая огромными факелами, горящими почему-то зелёным пламенем. На стенах странные рисунки, вроде как и каракули детские, а со смыслом. Люди чудные, с тремя глазами и тонкими палочками на голове, лошади громадные, у некоторых по шесть ног, а у кого и колёса под брюхом, дома на доме, на доме, на доме и ещё двадцать раз, словно коробка глазастая, ну и такое всё непонятное…
Но зато в толстом слое пыли и гари на полу четко отпечатались изящные следы конских копыт. Мой араб! Я удовлетворённо подкрутил тонкий ус: приятно осознавать, что не всё ещё потеряно и есть шанс вернуться к дядюшке на коне, с картой и пакетом. Ха!
Оставалось раздуть грудь, как королевский павлин, и, опережая обоих лысых, рвануть к арке. Ну соответственно и нарваться — на допотопное дуло кремнёвого ружья, уставившегося мне прямо в нос!
— Стой, стрелять бу…
Я чисто рефлекторно схватил правой рукой ствол, мягко потянул на себя и что есть силы толкнул назад. Кто-то за аркой, получив прикладом своего же ружья по зубам, рухнул навзничь! Грохнул выстрел, но пуля ушла в потолок, осыпав нас известью и песком…
— И впрямь стрельнул, как обещался, — задумчиво протянул тот, что пониже, значит, Моня. — А ить я завсегда думал, шо оно у него не заряжено. Ты бы, казачок, руки б не распускал по кажному поводу. Чай, не дома, а в гостях…
— Так он вроде… первым начал, — неуклюже извинился я. Ну в том плане, что у нас на Дону такие слова в принципе считаются извинением. Хотя и произносят их обычно над бездыханным телом.
— А сморчок-то жив, от ить фокус! — шагнув за арку, объявил Шлёма.
Действительно, рядом со старинным армейским мушкетом распростёрся мелкий бес классического телосложения, с рыжеватой шёрсткой, кривыми рожками и разноцветными глазами, сведёнными в кучку над скособоченным пятачком. Когда бедолага сфокусировал зрение и толком разглядел нас с упырями, то почему-то решил, что я у них в плену…
— Вы щё, головы еловые, за швоими коншервами не шмотрите? Он шы меня прямиком по поджубальнику шандарахнул! Шуть не убил, на пошту, при ишполнении! Яжык прикушил аш…
— А он не наш, он с нами. Чуешь разницу, шепелявый?
— Будешь дражнитьша, вопще ничё не буду говор… Шо?! Это как ше — ш вами?! — не сразу понял бесёнок, но вскочил на тонкие ножки без посторонней помощи. — Вы тут шё, офонарели, да?! Шивого кажака к шамой Хожайке в дом вешти… А ну как он больной?!
— Тока слегка на голову, но у них в полку, видать, все такие, — несколько смутились лысые. — Слышь, Иловайский, а и то правда, давай мы те хоть табличку спереди повесим: «Осторожно, злой хорунжий!»
— Брехня, мы добрые. — Я беззлобно пнул под колено беса и поинтересовался: — А ну отвечай, нечисть мелкая, ты тут моего коня не видел?
— Да шо ш он у ваш вшё время дерётша? — злобно почёсываясь, взвыл охранничек. — Щас как дам ружжом по башке шдачи, шпрот шо шпорами!
Я примерился для повторного образовательного пинка, раз не соображает, и бесёнок быстренько сменил тон:
— Ходил тут конь. Молодой, крашивый, Хожайка шверху привела. Бумаг при нём не было, машть белая, швоя, не перекрашенный, откуль мне жнать, шо он в угоне?!
— Свидетелем будешь?
— Шупротив кого, Хожайки, шо ли?! Как есть больной, шочувштвую… Ш детштва так или много падал?
— Но хоть сослаться на тебя можно?
— Жапрошто! А тока на шуде ото вшего отопрушя!
— Да плюнь ты на него, хорунжий, пошли ужо… — отмахнулся Шлёма.
— Я те плюну! Я те пошлю, иуды, ижменники! — окончательно взвился бесёнок, споро перезаряжая ружьё и осторожно косясь на мой сапог. Наив розовоцветный! Лучше б он за моими руками следил…
— Ну леший с тобой, не хочешь помогать — не больно надо.
Я протолкнул обоих упырей за арку. Пусть первыми идут, вдруг там медвежий капкан или волчья яма? Потом задержался на секундочку, дабы, прощаясь, почесать беса меж рогов. Шумно обалдев от такой фамильярности, он едва не взвился винтом, поджав хвост и, соответственно, не заметив, как я опустил пригоршню песка в ствол…
— Если передумаешь, догоняй!
— Пуля догонит, — без малейшей шепелявости донеслось нам вслед.
На звук взводимого курка лысые с криками рухнули ничком, лихорадочно пытаясь зарыться в каменистую землю. Получалось не очень удачно…
— Ложись, казачок, пристрелит ить!
— С чего бы? — чуть пригнувшись, улыбнулся я. — Мы ведь вроде только-только познакомились и даже где-то подружились…
— С кем, с бесом, чё ли?! Да ихнему брату верить — себя не уважать! Ща как шмальнёт…
— И шмальну! — грозно раздалось сзади, после чего почти секунда в секунду грохнул выстрел!
Ну, по крайней мере, это была попытка выстрела, скорее похожая на взрыв новогодней хлопушки. Шибануло неслабо — мелкий бес стоял позади нас с круглыми глазами, всеми (то есть на всём теле!) волосами дыбом, вместо старенького ружья в руках у него теперь была забавная железяка в форме рваной ромашки с загнутыми, обгорелыми лепестками. Слов на нас он не находил, так, открывал и закрывал щербатую пасть, не в силах определиться с матерным эквивалентом переполнявших его эмоций.
Судьба твоя такая, парень, за оружием ухаживать надо, у нас в станице это была самая безобиднейшая шутка, и никто не обижался. Правда, пороли за неё-о…
— Пятачок протри, охранничек, закоптился весь, — дружелюбно посоветовал я. — И цветочек этот авторский в вазочку поставь, а себе взамен хоть сачок для ловли бабочек за хутором выпроси в арсенале. Всё больше толку, да и сам не покалечишься…
— Убью-у! — истерически заверещал бес, бросаясь на меня врукопашную. Но неудачно запнулся о собственный хвост, упал и был пристукнут сверху своим же ружьём.
— Пошли, ребята, — на ходу бросил я поднимающимся упырям. — Нам тут больше делать нечего, что смогли — наворотили…
— Я ищщё живой! — слабо донеслось из-под тяжёлого приклада.
— От ить неугомонный, — фыркнули два рослых красавца с длинными каштановыми кудрями, в чистеньких рубашках под расшитый пояс, штанах в полосочку и начищенных сапогах. Глядя на мой ошарашенный вид, оба парня гордо расхохотались: — Али не признал, хорунжий? Ну-ка соображалку-то включи, у нас тут, в оборотном мире, всё не как у людей. За порог шагнул, вот те и чудеса, лопушок…
— Да ну тя! Чё зря давишь на хлопца? Мы энто, Иловайский, мы. Не бойся, не укусим покуда, свои как-никак…
— Моня? Шлёма?!
— А то! — Они оба подбоченились и выгнули грудь.
— Но… как же такое, глазам своим не верю!
— От это правильно, — снисходительно кивнул тот, что повыше, значит, Шлёма. — Ты ж арку прошёл, а опосля её всё меняется. Мы теперя те видимся небось побогаче да покрасивше, а ты нам — чунькой затрапезною, немытою, нестриженой, неухоженной, неопрятной, непродуманною, не… Эй, чё сразу за саблю-то?!
— А ты его не заводи, — наставительно вступился за меня Моня, он вообще чаще держал мою сторону. — Чую я, пригодится нам энтот казачок, когда у Хозяйки права качать будем.
Я молча отвёл клинок от римского носа бывшего упыря. Действительно, что-то горячусь не по делу, нельзя так.
Спокойнее надо быть, уравновешеннее, а то хвататься за оружие при каждом удобном (неудобном) моменте явно дурной тон. Свидетельствует о перенапряжении нервной системы, беспочвенных страхах и неоправданной интеллигентской чувствительности, если не сказать слюнявости.
Мой дядя интеллигентов на дух не переносил, справедливо считая излишнее самокопание первым признаком вырождения нации. И в чём-то был прав… По крайней мере, все встречавшиеся мне интеллигенты (офицеры, врачи, студенты, учителя) обладали одной общей неприятной привычкой: они плакали над судьбой русского народа, но тут же на все лады кляли Россию, опуская её перед высокомерной Польшей, снисходительной Германией, безалаберной Францией и спесивой Великобританией!
Мы, казаки, смотрим на жизнь честней и прямолинейней, и если уж любим Отечество, то без условий и оглядок…
— Вот как дам по зубам обоим, если не объяснитесь, — невежливо начал я.
Упыри пожали плечами, и Моня, сделав знак идти за ним, попытался пространно всё рассказать. Меня оно не удовлетворило. В смысле всё равно туманно, невразумительно, ненаучно и не до конца…
— Тут ить мир другой, оборотный, и мы в нём, стал быть, другие. Кем захотим, теми и прикинемся. Воздух тута такой, чародейству весьма пользительный, а может, и излучение какое подземное прёт. Здеся нас от живых людей нипочём не отличишь!
— А я?
— Чё ты?
— Ну меня он зачем чунькой затрапезною обозвал? Я ж не изменился вроде…
— Ой, а ты ужо и губы надул, — насмешливо хлопнул меня по плечу кудрявый Моня. — Обиделся, аки дитё малое, вон уж и сабелькой мстить собрался. Да не чунька ты, не чунька, от зависти он тя поддел. Нам-то небось тока тут в красоте да богачестве щеголять, а наверху морду под личину не скроешь. Хотя чумчары, говорят, могут…
— Это те, что… — я выразительно ткнул пальцем вверх, — которых мне пришлось слегка покрошить в порядке разумных мер самообороны?
— Ага, тока зазря ты с ними так-то, — вступил в разговор второй упырь-красавец. — Чумчары, они злопамятные и долгопомнящие, теперя везде тя искать будут, покуда не решат!
— Чего не решат?
— Тебя! У них хучь носов и нет, а запахи чуют любой легавой на зависть…
— И что ж мне теперь, застрелиться от их любви?
— Беречься тебе надо, хорунжий, — честно предупредили оба. — Щас твоя жизня и копейки медной не стоит, ты сам уже под землёй, а наверху тя чумчары всей кодлой дожидаются. Может, махнёшь рукой, да и нам на прокорм сдашься? Мы-то те, поди, не чужие будем, почти ить родственники! Нет? Ну как хошь, наше дело предложить…
Мы свернули в какой-то узенький проход и буквально через пять-шесть минут вышли к настоящему сказочному городу. Ей-богу, я даже невольно перекрестился, но наваждение не сгинуло, а, наоборот, обрушилось на меня всей своей пугающей реальностью.
Прямо перед нами, не более чем в получасе ходьбы, возвышался самый прекрасный из всех виденных мною городов! Пусть, конечно, я не так много видел, но… высокие белые стены, стройные дома, горящие золотом шпили, разноцветные крыши башен, шумящие кроны деревьев — всё это завораживало и покоряло! Вокруг разливалась какая-то неуловимая аура света, тепла и благорасположенности, буквально озаряя это дивное место.
Я встал разинув рот, едва дыша от восторга и умиления. Моня и Шлёма одновременно покрутили пальчиками у виска:
— Мы ж те говорили, казачок, тута всё как есть одна голая видимость, обман, иллюзия. Держись за нами, короче… О, глянь-кась, от и первая иллюзия сюда обеими ногами чешет!
Я обернулся в указанную сторону. Слева от нас по узкой тропиночке, грациозно покачивая бёдрами, шла стройная красавица в простом крестьянском платье. Лицо, фигура, взгляд, формы — всё в ней вызывало желание и трепет! Да таких красавиц на всём белом свете и десятка не сыщется! Я невольно поймал себя на том, что не свожу с неё масленых глаз…
— От так они нашего брата и зажёвывают, — философски вздохнул Шлёма и неожиданно громко рявкнул: — А ну отвали, грымза липучая, энто наш хорунжий!
— Ой, внучек, да куды ж вам двоим-то стока мяса?! — звонким, словно хрустальные зимние бубенчики, голоском взмолилась красавица. — Всё одно Хозяйка отберёт, чё ж жадничать? Чай, я, беззубая, много не съем…
— Пошла прочь, Фроська-попрошайка!
— Ну хучь косточку бедренную на супец? Я ить его первая заприметила, я ему дорогу завернула. — Девушка встала передо мной вплотную, и я вдруг с ужасом вспомнил, где мог видеть этот пронзительный взгляд. — Ну а ты сам, казачок, нешто не уступишь бабушке? Бабушка голодная, бабушка кушать хочет, бабушка уже неделю, почитай, как свежей кровушки не лизнула. Возьми сабельку острую да своею рукой и обруби кусок, какой не жалко. Лучше филейный! Ну не жмотничай, ты ж небось благородный, давай не слушай их, режь, да помясистее…
— Пошла вон, синявка с плесенью, — дружно замахнулись на неё мои знакомцы, а я так и стоял столб столбом, протирая глаза, веря и не веря всему происходящему. Неужели эта прекрасная девушка Ефросинья на самом деле и есть та злобная старушенция, что сбила меня с пути? Неужели в этом оборотном мире действительно так легко обмануться? Неужели моя единственная защита и опора здесь — это двое нахальных упырей, имеющих свой гастрономический интерес к моей скромно-упитанной персоне?
— Ох, да хоть ухо ему откусить дайте, волки заразные! — Отчаянно застонав, красавица всем бюстом кинулась мне на грудь, — Хрящику живого на холодец хотца-а!
Я даже не успел вытащить саблю, как нежные девичьи губки раскрылись прямо перед моим носом, демонстрируя восхитительные ровные зубки и… Два кудрявых молодца вцепились в неё с обеих сторон, оттаскивая и матерясь.
— Жлобьё! Субъекты неотёсанные! Тока хрящик! Да тьфу на вас, тьфу на вас, тьфу!
Один прямолинейный плевок ровнёхонько угодил мне в глаз. Боль была такая, что я завопил, как перепуганный заяц. Щипало немилосердно, словно бы мне плеснули под веко чистого спирту или сунули горящую спичку. Но когда я кое-как проморгался, протёр глаз кулаком и слёзы смыли жжение, то…
Силы небесные, что это?!
Я вдруг увидел ту же самую девушку как будто размытой, а внутри её чёткий чёрный силуэт крючконосой старухи-ведьмы! Она отчаянно пиналась, отбиваясь от двух высоких парней, внутри которых угадывались знакомые черты моих упырей! Вот те на…
Я закрыл левый глаз — теперь были ясно видны красивые личины всей троицы. Закрыл правый — а вот левым я отличнейше видел их в истинном облике, без всяких личин! Если же смотреть обоими глазами, то полученная картинка размывалась надвое, но зато сразу становилось понятно, кто за кем прячется…
— Слышь, ты чё наделала, корова лишаистая?! Он ить теперь нас как есть видит!
— Упс… — по-иноземному извинилась девушка. — Чё, и впрямь попала, чё ли? Ну уж простите старую, не по злобе, а по прихоти случайной голодной слюной не промахнулася. А может, оно у него само пройдёт? Я б тогда отвлекла, вы напоили, да все вместе и воспользовались, ко всеобщему удовлетворению…
— Ты чё порешь, извращенка озабоченная, — даже покраснели Моня и Шлёма. — Мы, чай, не такие, не верь ей, хорунжий! А ты пошла отсель, покуда не накостыляли! От пакостница, надо ж…
Красавица-старуха два в одном, злобно шипя, захромала по тропиночке назад, в сторону города. Я во время всего этого препохабнейшего действа молчал в тряпочку, ни во что не вмешиваясь и лишь пытаясь удержать собственный рассудок в трезвости и порядке. Стоило бы, наверное, выпить стопочку, да не было. Ладно, попробуем принять всё как есть. Играем теми картами, которые нам раздала капризница Судьба…
— Бабка Фрося… вишь как скоренько лаптями перебирает, — грустно отметил Шлёма, почёсывая в затылке, — щас небось всех перебаламутит, чё мы живого человека в оборотный город ведём. Понабегут же все с вилками да тарелками…
— В обход надоть идти, — решительно похлопал меня по плечу второй упырь. — Мы тя, Иловайский, до Хозяйки доведём, а там уж она о твоей судьбе и озаботится. Может, сразу съест, может, сперначала чем одарит да и в полюбовники себе возьмёт. Она у нас мадама своенравная, ей перечить — что с лосем в пустой избе бодаться. Всё одно догонит, прижмёт и обслюнявит!
— Так, а ну хватит всякую чушь нести, — опомнился я, как только зримо представил себя целующимся с сохатым чучелом. — Мне до вашей Хозяйки дела нет, мне коня вернуть надо. А ну пошли! И пусть только кто попробует остановить — на один взмах откочерыжу кочерыжку!
— Энто он… про голову, чё ли? — недопонял Шлёма. Моня, как смог, объяснил другу на ухо, и тот предпочёл быстренько мне улыбнуться: — А и впрямь, чё мы тут застряли-то? Идём, идём, путь неблизкий, да и конь верный хорунжего изождался весь.
Вот так, бодрым размашистым шагом, мы двинулись вниз по широкому тоннелю к городской заставе, не доходя до которой шагов пятьдесят свернули влево. Упыри тут явно не в первый раз и отлично знают все тайные пути, хочешь не хочешь, а приходится им довериться. Ну не мог, не мог я появиться пред грозным дядюшкой без араба, без пакета и даже без денщика.
Кстати, надеюсь, хоть с Прохором ничего не случилось. Как встречу его, непременно извинюсь и пообещаю впредь не нестись сломя голову вскачь, забывая о старом товарище лишь потому, что у него менее резвая лошадь.
— Шабаш, братва, стопоримся! — неожиданно поднял руку Моня.
Мы замерли на полушаге.
— Мне чё в башку-то вдарило: не проведём мы его по городу, по-любому не проведём. Он ить мало того что пахнет живым, так ещё и внешне кровь с молоком! Порвут его нам, как есть порвут на лоскутное одеяло…
— А чё делать-то? Он же помирать сам отказался.
— Покойничком ему надоть стать.
— А-а, это разом, — чему-то обрадовался Шлёма, кинувшись меня душить. Естественно, мигом схлопотал по ушам, под дых и эфесом сабли в рыло.
Моня только страдальчески закатил глаза:
— От ить вечно недослушаешь, а лезешь. Поделом тебе досталося, и жалеть не буду. А ты, казачок, давай-ка помогай мне. Ща мы из тебя мигом ходячего жмурика изобразим!
Он наскрёб с белёсых стен мела и велел мне вымазать лицо и руки. Я спорить не стал, мысль и в самом деле небесполезная, а маскировкой пренебрегать нельзя, этому нас учил старый пластун с Кубани. Геройский дедок, характерник, с первого взгляда разбирающийся в людях, я у него успешно перенял пару-тройку приёмов рукопашного боя. Думал, буду учиться и впредь, да не судьба, Кондрата Фёдоровича приказом вернули на Кавказскую линию, там лютовали черкесы…
Через некоторое время на мою физиономию нельзя было глянуть без дрожи. Сам не видел, но упыри рассказывали — лицо белое, под ногтями грязь, губы чёрные, и вокруг глаз круги. Это, кстати, был дёготь с сапог, отличное средство для походного грима. Оба красавца ходили вокруг меня, как на вернисаже, искренне любуясь созданным произведением сценического искусства.
— Хорош! Ить вот прям мертвец ходячий, того гляди укусит!
— И не говори, а как глазом зыркнет, так вообще сердце заходится…
— Какое сердце, откуль?
— Атак, фигурально, нельзя, чё ли?!
— Смотрите! — Я прервал болтунов, быстренько затаскивая обоих за ближайший валун. Из того самого переулочка, куда мы должны были нырнуть в обход главных ворот, выбежала бодрая толпа нежити, возглавляемая всё той же неугомонной старухой Ефросиньей.
— Последний зуб даю, живой был хорунжий, упыри его вели! Делиться не хотели, в управу налогов на мясо не платили, документов санитарно-гигиенических на него не имеют, типа Хозяйка разберётся! Знаем мы её разборки… Никому и супчику из казачьих косточек не достанется! Сами своё возьмём, верно я говорю, ась?!
Дружный рёв двух десятков глоток существенно подчёркивал её правоту. Я, быть может в первый раз, почувствовал купырям некое подобие благодарности. Парни сами дрожали как заячьи хвосты, но меня не сдавали. Когда ревущий и скандирующий народ скрылся за поворотом извилистой дороги, наша маленькая компания тихохонько ввинтилась в проулок, постепенно выходя к главным улицам…
Внешне ничего особо опасного в глаза не бросалось, по крайней мере на первый взгляд. Хотя, возможно, проблема как раз и была в этом самом взгляде, ведь теперь я мог видеть всё в истинном свете. Стоило зажмурить правый глаз, как чудесный город принял куда более приземлённые черты. Дома были низкими, улочки грязными и немощёными, заборы скособоченными, а случайные прохожие — типами весьма неприятной наружности.
— Щас пронырнём через вон тот закоулок, там подворотнями и до Хозяйкиного дворца рукой подать.
— А не спалимся ли? Чё-то я мандражирую, задницей беду чую…
— Моня, утешься! Кто нас будет искать в торговых рядах? Там теневой бизнес, сплошные барышники, им лишние проблемы без надобности. Айда!
Ну мы и махнули с места рысью, как и следовало ожидать угодив прямо с головой в непредвиденное обстоятельство. Очень липкое, неопрятное и перемазанное кровью…
— Ух ты, мертвец убёг!
Казалось, я врезался носом в большую мягкую стену и эта стена положила мне на плечо руку, такую тяжёлую, что колени подогнулись. Я поднял взгляд — надо мной высилась огромная туша жирного голого мужика в кожаном фартуке. В руке мясницкий тесак, запах — как от скотобойни, а на одутловатом лице светятся добрые голубые глазки. За красивую личину не прячется, себя не стыдится. А зря, без штанов же…
— Павлуша! — жалобно всхлипнули за моей спиной упыри.
Я по привычке схватился было за саблю, но два пальчика, толщиной с обух топора, легко подняли меня за шиворот на две сажени вверх.
— Хм-м… На вид мертвяк, а пахнет живой кровью, — задумчиво пробормотал гигант, покачивая меня на весу. — Ты чей будешь, человече?
— Наш он, наш! — наперегонки заскулили Моня и Шлёма, подпрыгивая внизу, как два игрушечных зайчика. — Мы его нашли, к самой Хозяйке ведём, отдай казачка, Павлушечка!
— А мне-то в последнее время поставщики одну тухлять несут, — не обращая на их вопли никакого внимания, продолжал изучать меня громила. — На кладбище нароют да и тащат, думают, раз мясная лавка, то всякий лежалый товар волоки. А у меня клиенты солидные, есть кому свежее мясо предложить, огузок, рульку, спинку, грудинку да и кости на суповой набор… Сколь хотите за него, упырче?
Мои знакомцы примолкли, видимо считая в уме.
— Стока не дам, совесть имейте, — даже не дожидаясь их ответа, честно предупредил мясник. — Половину! А то и даром заберу, он ведь сам от вас сбежал да в мои руки попал. Вы упустили, ваши сложности — fortuna caece est![1]
— Dum spiro, spero,[2] — неожиданно в тему вспомнил я — хвала французским романам!
— Не может быть… Ты знаешь язык Цицерона и Овидия, казаче?
— Scientia est potentia![3] — гордо процитировал я, смиренно повиснув и не бултыхая ногами.
Мясник уважительно поставил меня на землю:
— Сражён, право слово, сражён. Встретить здесь, в нашем захолустье, хоть кого-то, знающего латынь…
— Поверьте, я удивлён не меньше вашего. — Мне удалось галантно поклониться. — Судя по скромному костюму, вы работник пищевой сферы, но ваши манеры выдают образование и начитанность. С кем имею честь?
— Павлуша энто, — тут же подкатился услужливый Моня, подобострастно косясь на моего собеседника, — мясник здешний, говорят, будто из лекарей бывших, фельдшер али костоправ…
— Патологоанатом, — застенчиво поправил его мужик. — А я кому в свою очередь имею счастье представиться?
— А энто ужо пленник наш, хорунж… — влез было Шлёма, но получил от мясника щелчком по лбу и сел. Да-а, ещё бы, таким пальцем словить — это ж прямое сотрясение! Хотя по маленькому Шлёминому мозгу, в его большой черепной коробке, ещё надо умудриться попасть, он же там перемещается по невнятно загадочной траектории…
— Хорунжий Всевеликого войска Донского Илья Иловайский! — чуть кивнул я, качнув султаном на папахе.
— А Иловайский Василий Дмитриевич тебе случайно не родня?
— Вы знали дядю?!
— Отчего же не знать, хлопче, — улыбнулся мясник, приобнимая меня за плечи и небрежно разворачивая спиной к растерянным упырям. — Даже приятельствовал одно время, покуда сюда не загремел. А ты тут чего забыл? В наши края по доброй воле редко кто забредает… Пойдём, расскажешь.
— Эй, эй! Вы куцы?! Эта наш казачок! — в два голоса со слезами взвыли мои недавние провожатые, оставшиеся в ничтожестве. — Не уходи, хорунжий! Мы ж друзья, чё ты так с нами сразу…
— Какие вы ему друзья? А ну пошли вон, лиходеи! Мы тут уж сами, мы как-нибудь без вас уже, с него и одному-то…
Я как-то не сразу уловил, что меня ненавязчиво, но уверенно подталкивают к грязному, засаленному чурбачку с торчащим в нём мясницким топором. Так называемый Павлушечка без какой-либо видимой причины одним властным движением пригнул мою шею.
— Ты тока не дёргайся, не робей, больно не будет. — Здоровяк ласково похлопал меня по спине, как скотину на убое. — И ногами не елозь, не ровён час, подтолкнёшь, и я те ухо поцарапаю, товар уж не сортовой будет. А так и срез аккуратненький, и лезвие чистенькое, и всем меньше хлопот…
— Да вы что… вы как же… говорили, что с дядей моим… дружили! — вырываясь, хрипел я (против лап мясника было мне как воробышку против коршуна).
— А что, хлопче, мы и чаи с ним гоняли, да тока он же меня и обидел зазря, со службы прогнал, да за пустячный проступок — сболтнул ему кто, что я кровь человечью пью. Ну пью, люблю это дело, да и для дёсен полезно. А он меня взашей… нельзя так!
Мясник одной рукой попытался поднять над моей головой тяжёлый топор, но не сумел — оба красавца-упыря повисли на обухе, упираясь и вопя как недорезанные:
— Энто наш хорунжий! Пусти Илюшку, кабаняра обманчивый, зубр сопливистый, удод комнатный! А то мы за себя не отвечаем, мы в гневе страшные, у нас грязь под ногтями, мы ить и заразить можем!
— Да вы чё, упырче, сдурели?
Один небрежный поворот плеча — и оба парня разлетелись в разные стороны. Я изогнулся, пнув злодея пяткой в пах! Вот ей-богу, попал в нужное место и каблуком и шпорой, а без толку… Либо у него там всё твердокаменное, либо он притерпелся, либо… не живой?! Точно, они ведь там все нежить!
— Помолиться хоть можно? — почти смиряясь с неизбежным, прорычал я.
— Лишнее оно, поверь уж, — сочувственно прогудел Павлуша, вновь примериваясь топором. Вот только махнуть им не успел…
— Ага! Вона они где! В мясную лавку без нас казачка запродать порешили! Обманули бабушку! Хватай, народ, кто чё откусить су-ме-э-эт!!! — истерично раздалось на весь переулочек, и нас буквально захлестнула рокочущая толпа воодушевлённой нечисти.
Меня смело волной и покатило по неровной мостовой, закрутив вместе с чурбаком, мясником, бесноватой нищенкой, обоими упырями, бесами, ведьмами, вурдалаками, живыми мертвецами и прочими местными жителями. Кто где как кого хватает, бьёт, держит, ловит — разобрать невозможно, да и не до того, знаете ли, хотя всем интересно, все участвуют, всех понять можно…
Я уже мысленно распрощался с жизнью, потому как сожрут непременно, не те, так эти, не сейчас, так в любую минуту. Папаху, естественно, потерял, сабля вроде ещё где-то болталась на одном ремешке, второй оборвали, три пуговицы выдрали с «мясом», а уж сколько раз меня пнули, стукнули и ущипнули за неприличное место, даже приблизительно подсчитать не возьмусь. Но зато, когда весь этот клубок рассыпался, наткнувшись на основание какого-то бронзового монумента, я первым выбрался поверх копошащихся тел и, невзирая на мат и стоны, ловко вскарабкался памятнику прямо на голову! Оттуда уже более-менее спокойно огляделся…
— Слава тебе господи наш Иисусе Христе! А не пошли бы вы все к лешему с таким неуёмным гостеприимством, — едва отдышавшись, чинно перекрестился я.
Снизу мне ответил слаженный хор неопределённых проклятий, в массе своей сводившихся к угрозе безвременной смерти от нетрадиционных блудливых домогательств к моему тылу разными непривычными слуху офицера предметами.
— Ща его за ногу… э-э… по-татарски, э-э, поймаю, да, — гордо предложил самый высокий парень с одним рогом на лбу. Каковой я ему и снёс одним ударом сабли чистенько под корень во время его же прыжка! Парнишка страшно обиделся, отошёл в сторону и, присев на корточки в уголке, стал поливать отрубленный рог слезами…
— Ты энто, Шурик, не горюй, — попытался утешить его добрый Моня. — Не хрен было лезть к нашему казачку, он у нас нервный, видать, детство непростое. Сам первым не кидается, но и с поцелуйчиками лучше не надоедать. Вона Шлёма тоже пробовал разок-другой, теперя умный стал, цивильно ухаживать навострился, сразу за талию не жмакает, к нему у хорунжего и отношение соответственное. Учись, пока молодой…
Одумавшись, народец слегка рассосался и, более не слушая никого, сгрудился вокруг памятника. Я лично неприступно сидел меж рогов какого-то знаменитого бесюгана, готовясь к короткой, но яростной битве. Предатель Павлуша смотрел на меня снизу вверх с непередаваемым укором, вроде как я растоптал его лучшие чувства и не оценил возвышенности намерений. Ага, так бы он меня один сожрал, а теперь со всеми делиться…
— Иловайский! — в несколько голосов донеслось снизу, и я почувствовал себя жутко популярным. — Слезай, а? Поговорить надо!
— А вас там сколько?
— Да больше полусотни…
— Ну прям народный хор плесени и тряски! Можете хоровод устроить, — тепло посоветовал я. — А тему припева я подскажу охотно, например, хрен вам огородный, а не меня, добра молодца!
Кое-кто неслабо обиделся. Сбившись по кучкам, местные жители явно начали обсуждать разные нехорошие планы по снятию меня с исторического монумента. Ну что за типы, чего я им сделал, зачем сразу такие крутые наезды? И неужели я виноват лишь в том, что хочется им кушать, а у меня лично ни малейшего желания стать колбасой или пельменями?!
— Говорили ведь тебе, Иловайский, сдавайся нам, мы тихо убьём, и никаких проблем не будет, — устало покачал головой один из моих знакомых упырей. — А ты чё навертел? Скока народу взбаламутил, скока шуму поднял, теперь уж, поди, никак не отвертишься, коли кажный хоть по кусочку, а требует!
— Твои предложения, Моня?
Видимо, он не ожидал моего ответа, считая свою речь просто фигуральным выражением, но вся прочая нечисть разом воспрянула духом, оскалив клыки и навострив уши…
— Значит, особенных мыслей, как меня поделить, нет? Тогда вношу одну разумную мысль — суп! Абсолютно обычный, прозаический суп. В самом большом котле, с луком, картошкой и овощами, по оригинальному донскому рецепту, так, чтоб по тарелочке хватило всем и каждому.
— Да-а!!! — восторженно взревела публика, обнимаясь и подпрыгивая.
— Вот именно, — деловито кивнул я. — А чтоб никто не заподозрил меня в тайных махинациях — вы сами, общим голосованием, распределите, кто идёт за морковкой, кто несёт кастрюльку, кто будет разделывать моё казачье тело, кто шинковать, кто дрова подкладывать, кто варить, кто соль сыпать… Я в ваши решения не вмешиваюсь. Дерзайте!
Моня и Шлёма только ахнули сипло и без сил опустились на мостовую, страдальчески прикрыв головы руками. Эх, дурачьё недоверчивое, я ж станичный мальчик, у нас всё исстари на кругу решается, так что стадную психологию я с детства знаю, погодите минуточку, тут сейчас такое начнётся…
— Сторожить хорунжего я буду! Я бабушка старенькая, много не съем, мне верить можно, у меня всего три зуба-то и осталось…
— А ну клюв замкни, Фроська, карга недобритая! Небось желудок на семерых и жрёшь сырьём, чтоб у тя язык поганый морским узлом к носу прирос да ничем и не отклеился!
Далее имела место короткая драка на две группы плюс ещё одна потасовка из выстоявших за несколько голосов тех, кто воздержался…
— Разделывать уж я буду. У меня и опыт, и инструмент, и лавка своя, и знакомы мы с казачком по-семейному, так ить, человече?
— Обломись те с хрустом! Кто Павлушечке поверит, тот сам с собой без удовольствия… А у нас добровольных мазохистов нет! Кто ещё резать умеет?!
Да кто не умеет! Потому и следующую месиловку из цикла «все на одного» я тоже понаблюдал сверху с искренним удовольствием…
— Братцы, сестрицы, дык мы какой суп-то варить станем? Немаловажный вопрос энто. Более того, момент по сути принципиальнейший! Харчо, щи, рассольник, гороховый, гуляш в хлебе, фляки по-польски, шурпа татарская, бульон с молоком и хрящиками, а?
Толпа посовещалась и с трогательным единодушием перешла от голосования к скучному мордобитию, так что уже через какие-то пятнадцать минут на своих ногах стояли только мои упыри, чудом не принимавшие участия в развлечении. Я спокойненько спрыгнул вниз, поправил ножны, отобрал у отбуцканного колдунишки свою помятую папаху и кивнул:
— Ну так что, айда к Хозяйке! Мне без коня назад никак нельзя…
Моня и Шлёма, не сводя с меня восхищённых глаз, безропотно указали дорогу: прямо, налево, в обход побитого Павлуши, и потом сразу через перекрёсток направо. Дети, ей-богу, дети…
Вот ведь, согласитесь, я ничего такого не делаю, все мои «хитрости» яйца выеденного не стоят, у нас в станице на такое даже двухлетние хлопцы не покупаются, а эта нечисть всё принимает за чистую монету. То ли по жизни недалёкие, то ли Господь так сподобил, чтоб мы их дурили, как младенцев, то ли им самим это нравится, уже и не знаю даже…
Самому интересно, сколько я смогу так развлекаться. Ведь, по правде сказать, страшно тут. Не хочу, чтоб они меня ели, и чтоб убивали ни за что ни про что, тоже не хочу. Обычно казаки гибнут за «Бога, царя и Отечество!», меня и это не особенно прельщает.
Просто не понимаю, какой в этом смысл. Кто и когда сказал, что любимое дело каждого казака — непременно сложить голову?! Да, мы к этому привычные, мы так воспитаны, чтоб в любой момент быть готовыми к смерти, но почему вся Россия убеждена, что нам это так уж безумно нравится?!! А вот не хотим мы умирать! У нас тоже и дом есть, жёны и дети, и сад яблоневый, и собака любимая, и книги на полке…
Но нет! Как царю в башку стукнет, так сразу вставай, казак, пой песню про тихий Дон и марш-марш строевой рысью на турецкие штыки, на прусские пушки, на чеченские шашки… Надоело! А дядюшка Василий Дмитриевич говорит, что меня за такие мысли непременно в Сибирь посадят… И ведь посадят, точно!
Так и живём, от войны к войне, без тишины, любимых глаз, в спокойном равнодушии к непременной героической смерти. Кто поймёт и пожалеет казака? Никто, кроме Господа Всевышнего, да и ему до нас дела особенного нет, у него весь мир в жалобщиках, куда уж и нам туда же…
— Ты об чём призадумался, Иловайский? — заботливо подкатился Моня.
— Да как всегда, о судьбе Родины…
— Ох и надо ж оно тебе?! — искренне удивились упыри. — Ты бы о себе думал, хорунжий! На тя весь город облизывается, сейчас вырвался, а уж от Хозяйки небось так легко не уйдёшь…
В ответ я выхватил из ножен саблю, легко прокрутил её слева направо и ловко бросил в ножны. Красавцы переглянулись, лишний раз по-братски потрепали друг другу кудри и разулыбались:
— А ты свойский парень, казачок! Ежели туго будет — нас зови, скока сможем, твою сторону держать будем! И перед Хозяйкой, и перед остальными, коли наезжать будут, и вообще, раз уж ты тут оказался да нас помиловал и чумчарам не сдал, так и мы по совести отбояримся…
Я улыбнулся в усы и поочерёдно пожал им руки. Не самые плохие ребята, хоть и кровопийцы, но мне и похуже встречались, а эти ещё терпимые…
— Ща в церкву заглянем, свечки задуем и к самой ненаглядной пожалуем, — предложил Шлёма. — Ну ты-то можешь и у дверей погодить, боишься ежели!
— Ух ты, так у вас тут и церковь есть?
— А ты думал, раз мы под землёй, так совсем уж неверующие… Небось хоть какую-то совесть, а имеем. Значитца, и в храм свой ходим, и службы справляем, детей там обратным знамением крестим, своих с плясками отпеваем, вместе с покойничком вокруг гроба, по воскресеньям в хоре ругаемся. Без религии как же, без неё и нам никуда…
Упыри едва ли не под ручку сопроводили меня в высокий величественный золотоглавый собор, при волшебном зрении иллюзия на поверку оказалась низеньким каменным сараем с покосившейся крышей и непонятным кованым уродством вместо православного креста. Не мечеть, не церковь католическая, не храм буддийский, как у калмыков, во что же они тогда веруют, а?
— Заходи. — Шлёма распахнул полуприкрытую дверь. — Да кланяться не забывай, всё ж таки молитвенное место…
— Ага, щас, разбежался. — Мне, как православному казаку, не возбранялось входить в любые храмы, но кланяемся мы только перед нашими святыми.
Внутри всё было обставлено скуповато, но со вкусом. Потолок без росписи, серый, с грязными потёками, вместо икон — выстроенные вдоль стен каменные плиты с выбитыми на них бесовскими идолами. Вместо алтаря — здоровущий пень в три обхвата, а на нём чугунная жаба с рогами!
Ради интереса я закрыл один глаз, снова открыл, закрыл другой. Иллюзия уюта и благолепия была так разительна, светлые иконописные лики казались такими реальными, что у меня защемило сердце. А вдруг весь мир нам вот так же кажется? Вдруг на самом деле весь свет кем-то придуман и нам, людям, суждено вечно блуждать в потёмках сладких иллюзий, навязанных нам чужим разумом…
От огорчения и возмущения я плюнул на ближайшую плиту с бесом. Каменное изображение вздрогнуло и вроде бы довольно хмыкнуло…
— Правильно, Иловайский, — удовлетворённо прошептал за моей спиной Моня. — Так и надо, оказал уважение, мы ить все на них плюём, традиция такая!
Традиция?! Вот ведь влип, угодил нечистой силе, от горя и стыда я автоматически перекрестился. В тот же миг по храму-сараю словно бы пронёсся лёгкий вихрь, раздался удар грома, мимолётно сверкнула молния, и плита с изображением беса раскололась надвое! А вот это уже по-нашему, любо, казаки!
— Хорунжий, мать твою… — тихо охренели упыри, повисая на мне с двух сторон.
— Никаких грубых намёков о маме, — строго предупредил я, даже не делая попытки вырваться, а просто продолжил погромче: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…
Церковь тряхнуло уже по-взрослому! Дощатый пол под ногами заходил ходуном, Моня и Шлёма ударились в крик, а откуда-то из-за алтаря выполз на четвереньках дородный русский батюшка, с рыжей бородой и голубыми глазами, строго грозя мне толстым указательным пальцем:
— Пошто бесчинствуешь, сын мой? Пошто в святом месте безобразишь?!
Ух ты… Я невольно остановился, так у этой погани пархатой ещё и свой священник есть, надо же?! Сильна земля причудами, велик промысел Господний, а отступать некуда, кругом одни упыри. Да, да, и батюшка тоже, я ж его сквозь личину как облупленного вижу! Под благообразной славянской физиономией скрывался тощий тип с горбатым носом и сросшимися бровями, то ли армянской, то ли грузинской внешности, с выдающимися клыками.
— Гамарджоба, батоно! — рискнул я.
— Гамарджоба, кинто! — не задумываясь, откликнулся он и, опомнившись, прикусил язык, да поздно…
— И какими ветрами тебя к нам в Россию занесло, урюк тбилисский?
— Э-э, зачэм так гаваришь, зачэм нехарошими словами ругаешься, — поморщился «русский» батюшка, вставая с колен и переводя неодобрительный взгляд с меня на упырей. — Каво таво притащили, а?! Он мне тут вэсь храм рушит! Всё ламаит, никого нэ уважаит, савсэм мазгов нэт, жизни нэ видал, думает, самый умный, да?!
— Прости, отец Григорий! — вступился Моня, не поднимая глаз. — Казачок наш не со зла, так, от усталости и с голодухи…
— Галодный, да?
Я вдруг подумал о том, что и вправду ел только вчера, позавтракать не успел. А за весь день и полночи даже чашку чая перехватить негде было. Желудок свело в одну минуту.
Батюшка улыбнулся и, шагнув ко мне, заботливо обнял меня за плечи:
— Нэхарашо так, кушать надо. Нэ будешь кушать, какой ты мужчина, что твая женщина скажет? Эй, маладцы, у меня там, за алтарём, мала-мала есть… ну, вино, лаваш, сир козий, зэлень, шашлык-машлык нэмножко, всё неси! Зачэм галодный быть, кушай, дарагой!
Вот, и что я, по-вашему, должен был делать? Рубить их саблей, читать молитвы, стучать себя пяткой в грудь, звеня шпорой, дескать, православный казак ни в жизнь за один стол с нечистью не сядет? А если очень есть хочется?!
— Накрываем, хорунжий! — Моня и Шлёма быстренько убрали с широкого пня бесполезную жабу, расстелили сносную скатёрочку, в четыре руки достали всё, чем был богат грузинский поп, и отец Григорий сам торжественно преподнёс мне рог, наполненный прохладным красным вином.
— Мой дед всэгда гаварил атцу, а атец гаварил мне — видишь галодный человек, сперва накарми! Гость в доме — счастье в доме! Сам патом кушать будешь, того же гостя… Но уже сытого, даволного, висёлого! И тебе вкусно, и ему нэ так абидна, да? Так випьем за то, чтоб всэгда слушать старших и уважать радителей!
Ну не мог я не выпить после такого тоста. Выпил. До дна! Не потому, что у них на Кавказе так принято, а просто иначе не умею.
— Настаящий джигит! — до слёз умилился грузинский вампир. — Будешь маим братом, кто тебя захочет абидеть — мне скажи, я их сам зарэжу!
Дальнейшие полчаса ушли на быстрое поедание остывшей баранины, проверенные временем тосты и нетрезвые клятвы в вечной дружбе. Я ел всё, что давали, не уставал благодарить, но и не забывал, с кем трапезничаю. Благодаря упырям наш поздний ужин кончился быстро, эти тоже мели со стола всё со страшной силой. За вином я бегло рассказал батюшке о своей проблеме…
— Коня у тебя забрала?! Ай, шато дэда, — шумно вспылил экспрессивный священник, лихорадочно ища что-нибудь острое. — Вставай давай! С табой пайду, всё ей скажу, пусть знает, кто она есть! Джигит бэз коня — что питица бэз крыльев! Как в горы ехать, как верхом кататься, как невеста воровать? Савсэм наглая стала, да?!
— Ох, чую, зря мы сюда припёрлися, — скорбно покачал головой Моня. — Нашему батюшке вообще пить нельзя, он ить до тебя в завязке был, а теперь, поди, весь Оборотный город на уши поставит, покуда не успокоится…
— А я бы и вообще не доверял ему, горбоносому, — вслед добавил Шлёма. — Они-то народ дружеский, да покуда их большими деньгами не поманили. А поманят, так и продадут за милую душу!
— Ну ты всех-то под одну гребёнку не чеши…
— Добрый ты, Иловайский, и доверчивый, — покачали головами упыри.
Отец Григорий, к счастью, наших разговоров не слышал; смотавшись куда-то за алтарь, он вернулся, опоясанный двумя кизлярскими шашками, с чеченским ружьём за плечами, с осетинским кинжалом до колен и в длиннокурчавой пастушьей папахе, надвинутой на самые брови. Весь этот арсенал поверх смиренной рясы православного сельского священника смотрелся просто убийственно…
— Ага! Вот он, казачок-то, попался!
Прямо на выходе из храма нас поджидала радикально настроенная толпа нечисти общим числом не менее пятнадцати — двадцати лиц, возглавляемая всё той же неутомимой старушкой. Хотел бы я иметь в её годы такую резвость и подвижничество. Оскаленные клыки, нечищеные когти, безумные глаза, злорадный хохот… но вся эта чёрная волна людоедской ненависти была в один миг остановлена коротким выстрелом поверх голов…
— Э-э, ты чё, бичо? Савсэм стыд потерял, да? Борзеем коллективно? Хорунжий — мой кунак, мамой кылянусь! Кто ему даже одным зубом улыбнётся, тот мой кровник! Всех зарэжу, да?! И прокляну патом, и от церкви отлучу, до кучи на фиг…
Должен признать, что голос грузинского батюшки, поднаторевшего на песнопениях и анафемах, звучал величаво и грозно, как рёв иерихонских труб! Нечисть дружно захлопнула хлебальники, безропотно освобождая нам дорогу. Вид отца Григория с двумя обнажёнными шашками в руках и кинжалом в больших неровных зубах был по-настоящему страшен…
— Да ну его, бешеного, — первой отступила бабка Фрося. — В горах жил, аджикой питался, в друзьях овцы да собаки, образования никакого, вся цивилизация аж в соседнем ауле, там сортир тёплый и книжки с буквами незнакомыми да бумагой мягкою…
— Ай, женщина, малчи, да! — не разжимая зубов, посоветовал вооружённый батюшка, грозно сверкая глазами.
— Молчу. Чего ж не помолчать? И в самом деле, чегой-то я, дура старая, завелась…
Мы слаженной четвёркой шли мимо их нечестивого храма, двигаясь широким шагом наискосок через площадь, по улице вниз к чернеющему впереди высокому мрачному зданию. Видимо, до самой Хозяйки, как догадался я…
— Гостя никаму трогать нэльзя! Са мной сидел, вино пил, хлеб ел, маму уважаит — хароший человек! А патом я к нему в гости приду, он мне скажет: «Садись, батоно Григорий! Мой дом — твой дом, всё бэри, всё кушай, сколько хочешь, падарков забирай, э-э…» Гаварят, у казаков всегда мясо есть — турков стреляют, немцев бьют, крымских татар рубят… Мне на шашлык многа нэ надо, а чачу к столу всегда сваю принесу, да!
Я предпочёл сделать вид, что ничего этого не слышу. С кавказскими законами гостеприимства знаком, разумеется, не понаслышке, но чтоб такое?! Делать мне больше нечего, как ему ответные пиры с человечиной на всю станицу закатывать, чурек нерусский! Но водки налью, святое дело…
— Ну вот мы и дошли вроде. — Мои упыри (жуткое словосочетание!) остановились перед массивными железными воротами. От сердца чуточку отлегло, добрались-таки…
Что странно, иллюзии на дворец Хозяйки наведено не было. Каким глазом ни смотри, всё одно и то же — построено тяжело, крепко, надёжно, без изысков, но на века! Судя по всему, тот, кому принадлежит этот дворец-крепость, может позволить себе наплевать на мнение окружающих и не утруждаться ложными красивостями. Значит, Хозяйка и впрямь особа серьёзная…
— Ты энто, казачок, от ворот отойди-ка, — тоскливо предупредил Шлёма, зябко подёргивая широкими плечами. — Тут нахрапом никак нельзя, погоди, покуда тебя заметят, оценят да в дом пригласят. А ещё лучше поклонись пониже, головы не поднимай, мало ли…
— Слушаюсь! — Я козырно щёлкнул шпорами и изо всех сил приложил ворота сапогом. Ночь на исходе, мне жеребца вернуть надо, за пакетом в штаб метнуться, а они тут китайские церемонии разводят… — А ну открывайте, конокрады, казак пришёл!
Все, кто в тот миг находился на площади — грузинский батюшка, побледневшие упыри, увязавшаяся за нами бабка со своим электоратом, заинтересованные прохожие и даже подоспевший Павлушечка, — рухнули на мостовую, прикрывая головы руками. Над воротами поднялись две медных львиных головы, из их разверстых зевов шугануло такое неслабое пламя, что я едва успел прижаться к воротам вплотную, дабы не изжариться, как курёнок!
Когда рокочущая волна пламени пронеслась надо мной, обдав жаром и чудом не опалив белый султан на папахе, в тот же миг львы убрались обратно, и я смог от души насладиться картиной уморительного вида разнообразно подгоревшей нечисти…
Кстати, их иллюзии не пострадали абсолютно, а вот истинному облику досталось прилично. Запах палёной шерсти противно щекотал нос, у кого-то были сбриты все волосы на спине, кто-то загорел по-африкански, но на одну половину тела, кого-то оголило до смешных тряпочек и дамских панталонов с бусинками, кто-то задувал всё ещё искрящийся хвост…
Но все, все, дружно и криво улыбаясь, расползались в разные стороны, от греха подальше! Отец Григорий утёк первым, по-моему, даже за полсекунды до начала огневой атаки.
Моня и Шлёма встали со стонами, осторожно потрогали свежие ожоги на подрумяненных плешах и, не сговариваясь, начали закатывать рукава:
— Всё, достал ты нас, хорунжий…
— Иловайский?! — неожиданно раздался молодой и свежий девичий голосок откуда-то из-за ворот. — Наслышана о тебе, весь город так и гудит. Ну заходи давай, знакомиться будем!
— Э-э… кхм, — неуверенно прокашлялся я. — А прилично ли будет мне одному в дом к девице… Может, вот друзей моих для честной компании на чай прихватим?
— Облезут! — твёрдо заявил голос, и упыри радостно закивали. Типа ну её на фиг, ещё утопит в том же чае с вареньем, сам иди! — Эй, ты чего застрял? Заваливай!
Кого заваливать? Я впал в лёгкий ступор, как-то неправильно выражается эта самая Хозяйка. Но ворота раскрылись ровно настолько, чтоб мог протиснуться один человек. Я мысленно перекрестился и пошёл. Интересно же, какая она там — с десятью хвостами, писаная красавица, страшнее смерти, в чешуе змеиной или, как в греческих мифах, ничем не прикрытая…
Сразу же за воротами, шагах в пятнадцати, находилось основное здание, к нему вела аккуратная гаревая дорожка, ограждённая довольно высоким забором из острых металлических прутьев.
— Иди строго по центру, ничего не бойся. Тут у нас киндер-псы на вольном выпасе… Не мои, от прошлого доцента остались. Он-то думал, что их приручить можно, ну и доприручался, кинолог комнатный…
В принципе я понимал почти всё сказанное. Может быть, только манера речи сбивала с толку непривычностью построения фраз, а незнакомые слова я просто пропускал мимо ушей как иноземные ругательства. И потом, все равно ведь все языки славянского происхождения роднятся между собой, значит, и этот выучить можно…
— Спаси и сохрани, Царица Небесная! — едва ли не взвизгнул я, когда четыре здоровенных чёрных пса, со вздыбленной шерстью и саблезубыми клыками, беззвучно бросились на меня справа и слева. Решётки задрожали под яростным напором их могучих тел. Тигры психованные, а не собаки…
— Не смей! — грозно попросил голос, как только я схватился за саблю. — Они маленькие ещё, глупые, жрут всё, до чего дотянутся, порода такая, антинаучный эксперимент по скрещиванию межпланетных видов, за что их бить? Иди себе тихо, главное, сквозь решётку ничего не просовывай — у них не зубы, а экскаваторные ножи без наркоза!
Не знаю, что это такое. Но общую суть я уловил — идти по центру, на лай и рык не реагировать, не спотыкаться и не просовывать им палец, так, просто подразнить…
— Браво, браво, прима-балерина! — похвалили меня, когда я танцующей походкой, на цыпочках прошёл весь коридор, остановившись у зелёной двери со стеклянным шариком на уровне глаз.
— Ручку вниз и толкай.
Я послушно опустил руки. Чем тогда толкать, плечом, что ли?
— Ещё раз, для даунов и военных, рукоятку гнутую видишь, жми её вниз. Получилось? Заходи!
Ну, со второго раза у меня всё вышло преотличнейше, просто не сталкивался с подобного рода замками. Может, где в столице оно и неудивительно, но у нас на Дону таких заморочек нет. Пнул дверь — она и открылась, а тут — опусти, нажми, дождись щелчка, плавно двинь вперёд…
— Молодец! А теперь быстренько поднимись по лестнице наверх, я тебя за компьютером жду.
Одно слово опять было непонятным. За чем-то там она меня ждёт? Надеюсь, это не название нового пыточного инструмента и не строго определенное время перекуса казаками на голодный желудок перед завтраком на ночь…
В общем, по витой металлической лесенке я практически взлетел на второй этаж, на всякий случай не убирая ладонь с рукояти сабли, но в глубине души будучи абсолютно уверенным, что обладательница столь чудного голоска не сможет причинить мне вред. Я ошибся. И не ошибся тоже. Не знаю, судите сами, у меня и так ум за разум едет…
— О, Иловайский! — радостно приветствовала меня темноволосая красавица лет девятнадцати-двадцати, с большущими очами и мягкой улыбкой и безо всяких личин. — Добрался наконец! А я уже думала, они тебя всё-таки схомячат. Третий год тут корячусь, думала, привыкну, как остальные, а нет, абзац скорлупой об стенку! Присядешь?
Я нескладно улыбнулся и сел на предложенное странное кресло на одной ножке с колёсиками, не смея поднять глаз на Хозяйку. Не то чтобы я как-то робел перед девушками, просто она же была… то есть на ней же почти ничего не было! Какая-то пёстрая сорочка в облипочку на роскошной груди и коротенькие мужские штаны выше колен…
— Между прочим, это шорты, — несколько нервно объяснила она, хотя я её ни о чём не спрашивал. — Футболка тоже фирменная, «Nosferatu», какие проблемы и комплексы?
— Может, я пока отвернусь, а вы оденетесь?
— А я одета! — слегка покраснела она. — И чтоб ты знал, у себя дома женщина вправе ходить в чём ей удобно, хоть с аквалангом и в бигудях. Ладно, проехали, давай знакомиться. Как там у вас казаки говорят?
— Здорово дневали, — подсказал я.
— Ага, здорово дневали!
— Хотя думаю, уже вечеряли.
— Тогда здорово вечеряли! — послушно повторила девушка.
— Слава богу, — осторожно ответил я, не без опасения, что и здесь от таких слов может что-нибудь рухнуть. Однако ничего грохочущего не произошло. Я встал и, зажмурив глаза, отчаянно храбро перекрестился!
— Что, я сегодня такая страшная? — искренне огорчилась девушка. — Ты на меня ещё молитву прочти «сгинь, нечистая сила»…
— Не серчайте, барышня, просто вот осенил себя так крестным знамением в людном месте, а у ваших чуть храм не развалило.
— Да, да, было! Классно, слушай! — загорелась Хозяйка, ножкой подтолкнув моё кресло к своему столу. — Хочешь посмотреть?
Меня покатило, как поросёнка в свадебной коляске, а на столе лежала нараспашку тонкая книга без страниц. Две обложки, и всё, нижняя сплошь в буквах и знаках, а верхняя голубым сиянием светится.
— Меня Катя зовут, — как бы между прочим представилась девушка, нажимая пальчиком то на один, то на другой символ. Вспыхнули живые картинки, и я едва не заорал, увидев собственную персону в круглой рамочке, перечёркнутую красным.
— Вот сейчас прокрутим системы визуального контроля. Ты у нас зафиксирован в зоне перехода. Так, вот ты с друзьями у арки…
— Они мне не друзья.
— …вот нападение на охранника, вот драка с пожилой женщиной, инвалидкой второй группы…
— Она первая начала!
— …несанкционированное проникновение в город, ещё одна безобразная драка и ещё одна… О, красивый кадр! Ты в полный рост восседаешь на нашей главной телекоммуникационной системе, практично замаскированной под памятник!
— Они меня туда сами загнали, — устал оправдываться я, не в силах оторваться от волшебной книги. Никогда не видел себя со стороны, даже в зеркале другой эффект, а тут всё произошедшее словно ожило! Захватывает до икоты…
— А вот и храм отца Григория, смотрим его изнутри. Плюнул, перекрестился, взорвалось, начал читать молитву, вообще едва всю церковь не кокнул, с батюшкой, говоришь, пьёте? Ну да, чего я ещё ожидала? Как только где больше одного мужика, то пьянка будет по-любому… Ладно, всё, выключаю.
— Э-э, но…
— Чего?
— Ну-у, хотел спросить, может, там у вас ещё что-нибудь интересное есть? — жалобно вздохнул я. Книга закрылась…
— Давай на «ты», — с улыбкой предложила Хозяйка. — Начнём сначала, я — Катя.
— Катерина. А по отчеству?
— Просто Катя, — отмахнулась она. — А у тебя, Иловайский, имя есть или только звание да фамилия?
— Илья, но по имени меня чаще маменька называла. Сестры прозвищами разными, Прохор — вашим благородием, а дядя — строго по фамилии! Но только я к вам… к тебе вообще-то по делу…
Дальше коротенько, уложившись минут в пятнадцать, я рассказал этой удивительной и совсем не страшной девушке всё-всё-всё с того самого момента, как генерал Иловайский пытался доораться до меня утром. Где-то смеялась, где-то ойкала и, по правде говоря, вела себя как самая обыкновенная девчонка.
Пообразованнее наших, станичных, в чём-то, наверное, даже и покрасивее, жаль не православная (креста на шее нет)… и, видимо, всё равно ведьма. Читал я про таких, очаруют бюстом казака — баня, ужин, разговоры, а сами его потом на лопату и в печь…
— Так, отмазываюсь сразу по всем пунктам — коня я не воровала! — чётко расставляя акценты, начала Хозяйка. — Но он у меня. Ещё до полуночи два мелких беса стреноженного привели, хотели съесть, я в коммуникаторе увидела, дача знать, что покупаю. Чисто из любви к животным, мне тут на нём разъезжать негде. Да и по-любому предпочла бы подержанный «бентли» самой замечательной лошади, у них тормозов нет, понесёт ещё…
— Вот и ладушки, — рано обрадовался я. — То есть могу забрать?
— Валяй, не жалко… — тихо вздохнула она, глядя в сторону. — Только тебе самому отсюда выйти нельзя. Понимаешь, у меня работа такая, сволочная работа. Всего объяснить не смогу, не поймёшь ты, да и не надо оно тебе… Короче, пока я тут за главную, мне надо порядок поддерживать, а вот вмешиваться с миротворческими функциями нельзя. Начальство по головке не погладит, а местным дебилам только покажи, что я добрая, — сожрут с потрохами!
— Значит, всё одно меня съесть обязана?! Для поддержания уважения к властям? Так давай я своей рукой сердце вырежу, чтоб тебе ладошки не пачкать…
— Ой, вот не надо этого, — поморщилась Хозяйка. — Думаешь, ты первый сюда попал? И до тебя всякие были — с истериками, патетикой, театральщиной, даже с «любовью с первого взгляда», только не убивай! Не убью, не дёргайся. Я вообще никого не убиваю. Стараюсь в доме спрятать, а там, как повезёт, наружу вытолкать. Но так, чтоб сегодня же сразу и тебя, и коня… Илья, это нереальная подстава!
Далее, чтоб только избежать утомительных диалогов и безрадостных споров ни о чем, вкратце перескажу лишь то, что я сам точно понял. Катерина — не из нашего мира, но и не из подземного, она из далёкого-предалёкого будущего. Служит в учёной братии, сидит здесь, в Оборотном городе, за всем наблюдает, всё фиксирует, а своему начальству шлёт научные доклады на тему «поведенческой психологии нечисти как одной из альтернативных форм жизни на земле». Уважаема в бесовских кругах за крутизну нрава и верность собственным интересам. Работать по контракту будет ещё два года, но ей здесь одиноко…
— На, пожалуйста, сам посмотри. — Девушка вновь раскрыла волшебную книгу. — Вон они все снова собрались, осмелели, живой человек для них слишком большое искушение. Так что либо ты, либо твой конь. Выбирай!
Я глянул ей через плечо. Действительно, на синей глянцевой странице шумно скандировала антироссийские лозунги огромная толпа, втрое, а то и вчетверо больше предыдущей. Понятно, что без крови они не уйдут, а казачья честь определяла один-единственный выход из сложившейся ситуации…
— Верни коня, мы пробьёмся. — Я положил ладонь на рукоять и, не моргая, выдержал долгий взгляд Катеньки, крутящей пальчиком у виска.
— Они в большинстве своём уже мертвые, так что особо не наубиваешь. Тебя просто порвут у меня на глазах…
— И что?
— А ничего! Пошёл ты знаешь куда, казак Иловайский…
Я вдруг почувствовал, что она обиделась. За что, на что, непонятно, но мне стало чуточку стыдно. Вроде как девица ожидала от меня чего-то романтического, в стихах, при свечах, в кринолинах, а вместо этого «принц на белом коне» намерен безбашенно удрать на той же домашней скотине неизвестно куда, а по пути геройски погибнуть за невнятные дядюшкины интересы. Тем более что и дядюшку я сюда приплёл абсолютно зря, он и знать не знает, где меня носит, небось волнуется уже. Хотя если денщик должен был вернуться, то…
— Стоп! Есть варианты! — радостно вскинулась Хозяйка. — Компьютер показывает, что по переходу сюда ведут ещё одного человека. Пеший, немолодой, похоже, военный и даже, кажется, казак! Его вурдалаки тащат, все вшестером!
— Прохор…
— Не знаю, паспортные данные не указаны, идентификацию он пока не проходил, но… — На меня в упор уставились её удивлённые глаза. — Ты чего, Илья? В жизни всегда чем-то приходится жертвовать, пока там на площади определятся с этим неизвестно кем, ты спокойно уйдёшь вместе со своим арабом. Привет Василию Дмитриевичу от учебника истории, всё шоколадно, не залетай сюда больше, захочешь — пиши письма! Ты чего на меня смотришь, как недоёный?
— Это Прохор, мой денщик, я его в обиду не дам.
— Куда-а?!
А поздно, на выручку! Я перепрыгивал через три ступени, дверь вышиб плечом к ёлкиной матери, а на бросившихся псов рявкнул так, что бедняжки присели, поджав хвостики. Что навело меня на мысль…
— Простите, Христа ради, потом всё починю, вот те крест!
Я обеими руками вцепился в железные прутья ограды, медленно раздвигая их в стороны. Жилы едва не рвались от напряжения, в глазах потемнело, а отчаянный голосок Хозяйки просто не пробивался в моё замутнённое сознание:
— Иловайски-и-ий, блин! Только попробуй! Они же от человека вчетвером за две минуты костей не оставляют!
Может быть, очень может быть, кто я такой, чтобы спорить… Мне всех четверых и не надо, мне двух хватит. Прутья потихоньку пошли, дыра увеличивалась, адские псы не верили своему счастью, но разумненько сидели в уголке — вдруг я хочу их отшлёпать?
— Оставь собак, натуралист недоделанный!
— Ты мне ворота открой, на минуточку, я только Прохора заберу и назад. Честное слово!
— Да кто он тебе такой?! — продолжала кричать Катя из своей горницы.
— Денщик!
— Типа прислуги, что ли?
Я призадумался. В общем-то, конечно, да, но… Какой же он мне слуга? Он как старший товарищ, даже как отец, он заботится обо мне, на ум наставляет, казачьим премудростям учит, я его с восьми лет знаю, мы из одной станицы! И как я маменьке в глаза посмотрю, если оставлю собрата-казака на растерзание сворам нечисти?!
— Пошёл ты знаешь куда, Иловайский…
Догадываюсь. Хотя и удивлён, что приличная барышня такие места знает. Но главное, чтоб ворота открылись…
— Открываю!
— Куть, куть, куть! — Я поманил пёсиков, те доверчиво приблизились, крутя хвостиками. Когда мы с двумя этими крокодилами на боевом взводе выскочили на площадь, то успели как раз на раздачу. Или, правильнее сказать, на распродажу мяса…
Шестеро широкоплечих мускулистых вурдалаков предлагали желающим любую часть живого пленника на выбор. Кто-то интересовался ценой, кто-то проходил мимо, знакомых лиц, вроде моих Мони, Шлёмы, Павлуши, бабки и отца Григория, видно не было. Зато мой верный денщик, удерживаемый слева и справа, сразу разулыбался, увидев меня живым и здоровым.
— Прохор!
— А вот и вы, ваше благородие. — В глазах старого казака блеснула влага. — Уже и не чаял встретиться. Полночи вас искал, по степи да по лесу рыскал, а как к кладбищу подъехал, так и навалились из-за спины злодеи, свалили с коня и по затылку. Ну мне-то что, не о себе думал, а как дядюшке вашему скажу, что не уберёг хлопца…
— Отпустите его, — грозно потребовал я. — А не то псов спущу!
Вурдалаки, видимо, собак не очень боялись. Один из них только хмыкнул и демонстративно, поиграв грязным ножом, с размаху ударил, целя пленнику в сердце. Как увернулся мой денщик, я не знаю. Но он меньше чем за минуту вырвался на свободу, без особых усилий раскидав вурдалаков, и по-отечески обнял меня за плечи. А рукопашник-то он о-го-го…
— Ты прости меня, Прохор. Сглупил я, скачкой увлёкся, и коня потерял, и сам влип выше сапог, ниже пояса на чешущемся уровне, — честно повинился я.
— Бог простит, а человеку — грешить от веку. Сам живой, в ладах с головой, а уж до дому дойдём по… — начал было поэтизировать нашу встречу старый казак, но я быстренько прервал это дело, заталкивая его в ворота Хозяйкиного дома. Вурдалаки встали, опомнились и, пылая резонной местью, полезли на меня с кулаками.
Ха! Оказалось, что в команде «фас!» чудовищные псы не нуждаются, и хотя их было двое против шестерых — от нечисти только клочья полетели. Да, Катерина была права, зверьё опасное, надо щенка выпросить, маменьке курятник от кошек охранять…
Мне на секунду представилась притихшая станица, мама с сёстрами, сидящие на крыше от греха подальше, и вымахавший за лето адский пёсик, гоняющий по двору соседских быков-трёхлетков. А соседи вроде и не против, молчат себе с кривыми улыбочками за прикрытыми ставнями… Живописно получается!
Я сумел успокоить псов только крепкой затрещиной, данной каждому от души и с размахом. Те мигом опомнились и кроткие, как овечки, пошли за мной, чтобы столь же безропотно водвориться за погнутую ограду. Которую, кстати, мы с Прохором почти починили. Кривенько, косо, но надежно, без нас не вырвутся…
— Ох, хорунжий, подведёшь ты меня под Пизанскую башню, — устало раздалось на весь двор, ворота захлопнулись, и я повёл денщика знакомиться.
Хозяйка, уже переодевшаяся в синие мужские штаны с металлическими клёпками, но в той же облегающей сорочке, встретила нас хлебом-солью. Ну, правильнее сказать, ломтями хлеба, а на них масло, сыр и копчёное мясо. Я-то в храме перекусил, а вот мой проголодавшийся денщик был за всё очень благодарен:
— От спасибо, Катенька! Живи богатенько, и чтоб мужа тебе райского! Ну хоть Иловайского…
— Он у нас поэт народный, один такой на весь полк, — краснея, пояснил я.
Хозяйка тоже краснела, но не перебивала, видимо, подобный персонаж был ей в диковинку. Ну и Прохор, как вы понимаете, распушил хвост, павлин пятидесятилетний, и старался во всю грудь:
— Пред такой красотой хоть пляши, хоть пой! Да завлекай любимушку на сеновал, в ложбинушку…
При этом он ещё залихватски крутил ус и подмигивал мне, дескать, учись, казачок, пока старик в силе, и текст записать не забудь, убойная сила в нем для охмурёжу! Катя уже и не краснела особенно, а так, вспыхивала местами, то уши, то щёки, в ответ на какой-нибудь особо весёленький намёк. Хотя какие там намёки?!
— Накормила, напоила, а в постель не уложила. Погостим тут две недели, так дойдём и до постели…
Как видите, всё прямым текстом, без изящных фортелей и модных полутеней, по-станичному в лоб, с наскоку, не сходя с седла и не снимая сапог. Меня же всё это время отвлекал невнятный, но нарастающий шум откуда-то извне. А потом, обернувшись, я случайно заглянул в волшебную книгу девушки и ахнул — картинка показывала, что вся площадь перед её домом заполнена гневно ревущей нечистью!
— Делись, Хозяйка! Казаков — на стол! А не то весь твой дворец разнесём! — орали черти, колдуны, вурдалаки, упыри, трупоеды, кровососы, мертвяки, ведьмы, бесы и прочая злобная шелупонь, размахивая розами и оранжевыми платочками. Зрелище и комичное, и страшное…
— Ну вот и доигрались в крестики-нолики. — Катя встала, ушла в другую комнату, через пару минут к нам вернулась совершенно другая женщина. Рослая, выше меня, сама дородная, груди как кувшины, ликом прекрасна, словно Лилит, а позади из-под юбки драконий хвост змеится.
Прохор с чувством перекрестился, но мне-то было отлично видно, что это та же самая девица, что болтала с нами за столом, только под тремя личинами, и она мигом поняла, что я её вижу насквозь. Сначала роскошную бесовку, потом огнедышащего дракона в зелёной чешуе, уже в нём сияющий шар с голубыми глазами, а уж за ним свою новую знакомую…
— Хм, а я-то сперва не поверила, что тебе сквозь личины видеть дано. Значит, не врали сплетни, что ты у нас необычный казак… Сам где научился или это у тебя врождённое?
— Не по своей воле, — опустив взгляд, признался я. — Помнишь, когда мы там после арки с бесёнком сцепились, а потом к нам бабулька шустрая подошла? Ну она на тот момент вся из себя красавицей представлялась и… в общем, плюнула мне прямо в глаз! Боль была дикая! Думал, сдохну, ей-богу, а как отпустило, оказалось, я сквозь личины видеть могу…
— Интересный случай, — на миг призадумалась Хозяйка. — Эту скандальную бабку Фросю в поликлинику надо сдать, для опытов. Быть может, серьёзный медицинский анализ покажет в составе её слюны особые кислоты или микроэлементы, которые круто продвинут науку! Не забыть бы упомянуть этот момент в отчётах, а сейчас я пошла…
— Куда? — дружно привстали мы с денщиком.
— Да на площадь, вас двоих отмазывать!
— Троих, — поправил я. — Без араба мне на свет божий показаться невозможно, дядюшка сожрёт целиком и сапог не выплюнет.
— Ничего не обещаю, — покачала головой Катенька. — Сами видите, что там творится. Если никого не сдам, они от меня и стрингов с бусинками не оставят…
Мы с Прохором переглянулись, вытащили сабли и молча встали по обе стороны от неё, он слева, я справа.
— Психи? — зачем-то уточнила она.
— Казаки! — обиделись мы.
— Угу, и если я вас сейчас с цепи спущу, вы мне там уйму подопытного народа покрошите и сгинете геройской смертью, а мне потом перед начальством в какой гнутой позе стоять за срыв научного эксперимента?!
Мой денщик ничего не понял, я половину, но главное ясно — саблями махать много ума не надо, а надо просто удрать. Причём так, чтобы на Катеньку никто ничего плохого не подумал. Толпа хочет нашего мяса или, перефразируя древних, хлеба и зрелищ. Ну что ж, хлеба не обещаю, вредно есть ночью, а зрелище мы, пожалуй, вам обеспечим со всем нашим усердием…
— Идём все. Ни одному бесу даже копытце не поцарапаем и тебя, Хозяюшка, не сдадим, — уверенно кивнул я, прикидывая в голове план. — Тока коня верни, мне без него нельзя.
— Слово? Без балды?!
— Слово казачье!
— Эх, не спешил бы ты, хлопче, где курей топчут, — осуждающе покачал бородой Прохор, но сунул саблю в ножны и пошёл вслед за нами.
Мы спустились в традиционные подвалы каменные, ох и добра там было-о…
— Пищевой склад. Пополняется регулярно спецрейсами, в основном химия и субпродукты. Что-то свежее вроде масла, плюшек и колбасы доставляется сверху, мне ведьмы тащат в обмен на попсовые книжки по оккультизму или какую-нибудь вышедшую из моды бижутерию. Радом библиотека, она у нас маленькая, полтора на два, все книги на жёстких дисках, объём вплоть до… неприличия. А это аппаратная. Тут системные блоки, генераторы, техника для поддержания иллюзий, то есть голограмм, отражатели заклинаний, ну и всякая подобная супернавороченная хрень. Сюда даже мне без особого допуска ход воспрещён. Впрочем, я бы и сама не полезла, на мой век и одного вечно глючащего компьютера — за глаза и за уши! А лошадка ваша вон там стоит, в загончике…
Арабский жеребец подал голос, как только расслышал мои шаги. Благородное животное едва ли не заплясало от радости, когда я суховато, с лёгким упрёком потрепал его по загривку. Ну как можно было подумать, что он меня предал? Конечно же бедняжка сам испугался страшной серой полосы, выбившей из седла его любимого всадника. Теперь пожалейте и утешьте кусочком сахара. Однако, повинуясь многозначительному гмыканью опытного в воспитании Прохора, я всё-таки отвесил жеребцу крепкий подзатыльник:
— А не бросай впредь хозяина!
Араб покачнулся, словно бы не поверив такой моей суровости, но опустил уши и, виновато повесив голову, ткнулся мне храпом в колено.
— Ладно, прощён. Айда все на площадь, будем народ развлекать!
Пока выходили, я в двух словах, как мог, объяснил денщику, где мы находимся, какие на ком личины и кому тут можно верить. Старый казак только восхищённо цокал языком, простодушно воспринимая всё происходящее как одну большую сказку, где ему разрешили играть в основном составе. Правду говорят, что старики как дети…
Катя молча показала мне чёрную плоскую коробочку, испещрённую цветными пуговками и знаками, до того маленькую, что она умещалась у неё в ладони.
— Самый мощный генератор иллюзий. Воссоздает всё, от объёма до запаха. Захочу представить из себя кита, тут все кильки от зависти сдохнут. Мы обычно так всегда и делаем, три-четыре разных образа на себя напялишь и идёшь с козырей тусить по городу! Они ж больше чем через одну личину не чуют…
Именно это я и хотел от неё услышать. Теперь главное — завести всех до белого каления и обставить нашу казнь поинтереснее. А когда они все побегут её спасать, то…
— Ты чего это бормочешь, Иловайский?
— Ох, прости, Катюша, задумался, — быстро повинился я. — А чтоб личину сменить, тебе сколько времени надо?
— Без спешки минуту-полторы…
— Идеально!
— Для чего?
— Сейчас узнаешь, подыграй мне!
Когда тяжёлые ворота наконец отворились, скандирующим толпам нечисти представилось душеумилительное зрелище — сама Хозяйка, прекрасная и грозная, неумолимо держит за шиворот двух поникших казаков, а из-за её спины осторожно выглядывает осёдланный арабский конь, как нашкодившая собачонка… Нас приветствовали овацией! Вой поднялся до небес…
— Поймала-таки лиходеев вкусненьких! Делиться-то когда будем? Ты уж своей рукой казни их при всех али нам отдай!
— Нешто не поделится? Сей же час справедливости непривычной требуем, крови надо, крови!
— Ну хоть кусочка малого от хорунжего, давно на него, сладкого, облизываться устала…
— Цыц, — ласково попросила Катя, и её голос неожиданно грозным холодом накрыл всю площадь. — Они мои. Сама не съем, но и другим не позволю. Кто смелый мне вызов бросить, у кого с собой череп лишний или на зубы трёхлетняя гарантия?
Повисла тишина. Я лишний раз оценил, каким авторитетом пользуется здесь эта странная девушка.
— Назовите мне вину их.
Первой на шаг вперёд выступила крестьянская красавица Ефросинья, а вернее, злобная старуха-нищенка, и высказалась по существу:
— Вот энтот, молоденький, конём меня едва не затравил, прощения не испросил, деньгами не извинился. Свою долю от него требую!
— Просишь, — поправила Хозяйка, и бабка испуганно кивнула. — Кто ещё?
— Я ещё, — выступил стройный длинноволосый мальчик в гусарском костюмчике, то есть мелкий бес-охранник. — Казачок мне уважения не высказал, ружьё казённое бессовестно изломал и в рыло навешал не спрашивая! Тоже долю хочу! Хоть маленькую-у…
— И у меня некоторые претензии, — смущённо поднялся здоровяк Павлуша. — Хорунжий мяса свежего мне пожалел, за дядин грех откупиться не пожелал и сапогом ударил по пенису.
— По чему ударил? — дружно заинтересовались все, даже Прохор.
— Это латынь, — ещё более смущённо признался мясник. — Надеюсь, и мне доля положена.
— Вах, что ви как нэ родные все, а?! — протолкался поближе отец Григорий. — Мине он тоже надэлал — икону Бафомета трэснул, храм святой нэ пажалел, молитв читал, полы тряслися, да. А я нэ в обиде! Пусть идёт. Мою долю отдаст — и свабодэн, э!
— Кто ещё? — продолжала спрашивать Катя, пока я пытался хоть как-то переварить всю эту безумную смесь ложки правды и бочки лжи, только что вылитой на мою чубатую голову.
Вперёд вышли упыри. Оба красавца мялись, опустив глаза и перепихиваясь локтями, а потом Моня выдал:
— Не виновный он ни в чём, отпусти Иловайского, Хозяюшка…
Я так думаю, что если бы они оба просто спустили штаны перед её строгим ликом и хорошенько потрясли, чем сумели, то и в этом разе едва ли произвели бы большее впечатление. Они за меня заступались! Перед всеми своими! Катерина вылупилась в мою сторону так, словно я работаю дрессировщиком в бродячем цирке и сумел за один день так вышколить двух кровососов, что в них проснулась совесть. Я честно пожал плечами, понятия не имею, что на них нашло…
— Будь по-вашему! — утвердила Хозяйка. — Старика да коня я себе оставлю, отныне им мне до гроба служить. А хорунжего вам отдаю. Справедлив ли суд мой?
— Да-а-а!!!
— А мы против, — тихо пискнул Шлёма, когда согласованный рёв толпы чуть подутих. — Наш он, мы нашли, мы привели, нам и…
— Ты что-то хотел сказать, Иловайский? — игнорируя бедного упыря, обернулась ко мне девушка.
Я прокашлялся и, незаметно подмигнув Прохору, скромно попросил:
— Последнее желание можно?
— Можно. Да смотря какое, — осторожно кивнула Катя, шёпотом добавив мне: — Ты чего надумал? Я с тобой на людях целоваться не буду.
— И в мыслях не было!
— Ах вот даже как…
— Желание у меня одно, — как можно громче проорал я. — Раз уж Хозяйка ваша здесь наипервейшая волшебница, так пусть она нам своё искусство покажет, три раза в разные обличья перекинется! Уж мне после таких чудес и умирать не страшно.
— Ну и чё? — опять вне очереди влезла бабка Фрося. — Вроде нормальное желание, без подковырки, а в чём засада-то?!
— Ни в чём! Чисто. Чему бы и нет? Нормальный паренёк, хорунжий, лишнего не просит. Уважь, Хозяйка, покажь силу! Зажги по-взрослому! Толкни газу, не боись, не на серпантинах! Небось приглядим покуда за казачком…
Катенька посмотрела на меня. Я уверенно козырнул: не переживай, родная, просто поверь. Она лишь вздохнула, словно бы говоря: надеюсь, ты знаешь, что делаешь…
— Когда скажу — беги не оборачиваясь, — тихо предупредил я. — А теперь прошу, оборотись ты, Хозяйка, ну хоть скамейкою!
Почти в тот же миг взглядам всех присутствующих предстала длинная деревянная скамья, новенькая, свежеструганая, ещё и муха не сидела. В толпе сдержанно поаплодировали…
— Доволен ли ты, хорунжий? — язвительно фыркнула старуха. — Энто был раз!
— Доволен, отродясь таких чудес не видывал. А вот если, к примеру, буйным ветром?
Скамейка завибрировала, задрожала, начала растворяться в воздухе, и уже через минуту на её месте бесновался небольшой, но злющий смерч, поднимая пыль во все стороны. Хотел бы я уметь делать такие иллюзии! Вот голову готов запродать, что ветер настоящий, все аж глаза прикрыли. Да появись у нас одна лишь иллюзия в сто казачьих полков на Кавказской линии, и чеченцы бы от рождения замирёнными ходили! Надо будет непременно выпросить у неё ту волшебную коробочку да научиться пользоваться…
— Энто уже два! Доволен ли, казачок?
— Уж как доволен, бабушка, сказать не пересказать да словами не высказать! — честно поклонился я. — Ещё один разок, да и покончим с этим. А хочу я, чтоб…
Мой денщик выступил на полшага вперёд, прикрывая меня спиной. Нет, не надо, мы иначе выкрутимся…
— Хочу, чтоб оборотилась она молодой кобылкою!
Сквозь три личины мне было видно, как недоумённо вытянулось милое Катино личико. В толпе кто-то хихикнул, кто-то явно облизнулся моей глупости, кто-то начал потирать руки, заранее празднуя скорый ужин. А ведь мы ещё не закончили…
Хозяйка понажимала пуговки, и смерч плавно стих. Вскоре на его месте стояла ладная белая лошадка, четырёхлетка, стройная и красивая, явно даже ни разу не крытая. Ну вы и сами должны были догадаться, что же произошло дальше…
— Беги-и! — только и успел крикнуть я.
Мой конь взвился на дыбы и, раздувая ноздри, бросился на Хозяйку! Та, естественно, кинулась прятаться среди своих. Но неужели кто сумеет удержать знойного арабского жеребца, почуявшего такой шанс?! Нечисть уворачивалась из-под его изящных копыт с воем и матюками, как честные курицы из-под пьянющего индюка! Хотели зрелищ? Вот и получите с присвистом под два прихлопа, кто не спрятался — ну такова судьба, не всем быть долгожителями…
— Иловайский, — с чувством бросились ко мне упыри, — ты чё встал, утекай отсель!
— Куда, братцы?
— За дворец Хозяйкин да по улице вверх, никуда не сворачивайте, будет стенка, а вы в неё лбом! — перебивая друг друга, трещали Моня и Шлёма. — Народ щас в себя придёт, а Хозяйка дык вообще в ярости будет. Беги, хорунжий, покуда конь твой бешеный её на тот же памятник загнал, где ты меж рогов отсиживался…
Ого! Я присмотрелся: вроде да, Катенька как-то исхитрилась, и на данный момент на голове медного беса испуганно сидела белая кобылка, поджав копыта и закусив хвост…
— Жеребца дождусь, и рванём.
— Да нетто он вернётся?
— Ещё как! Один раз по шеям словил, уж во второй раз хозяина не бросит, — весомо поддержал меня старый денщик, уголком рта интересуясь: — А это что ж за добры молодцы будут? Собой пригожие, что нравом, что рожею, нешто за личинами оба — дурачины?
— Чё сразу дразниться-то?! — мигом надулись оба.
— Упыри они, Прохор, — пояснил я. — Наши упыри, местные, где-то даже патриоты. Будет время, всё тебе расскажу с подробностями. А сейчас, глянь, похоже, араб возвращается! Обиженны-ый…
Вид поникшего и убитого в лучших чувствах животного был трогателен до икоты. Понятное дело, побежал знакомиться с красивой лошадкой, а она, глупая, забралась на недосягаемую высоту, да ещё и превратилась в девушку! Форменное безобразие, правда? Потрепав его по крутой шее, я махом прыгнул в седло, старый казак, цапнув меня за поясной ремень, легко пристроился на крупе.
— Прощай, Моня! Бывай, Шлёма! Хозяйке от нас поклон, а всем общим знакомцам большой привет!
Жеребец громко фыркнул, возмущённый двойной ношей, но тем не менее довольно резво понёс нас по мощёной улочке вверх. Должен признать, что останавливать нас дураков не было — нечисть радостно уступала дорогу, даже за сабли браться не пришлось. Правда, когда мы свернули за городскую стену, сзади раздался громогласный крик Катеньки, видимо уже пришедшей в себя:
— Иловайски-и-ий, поймаю — кастриру-у-ю-у!
— Ну дык ты сначала поймай, потом рот разевай, — по-отечески посоветовал Прохор, а я словил себя на коротенькой мысли о том, что летим мы прямо в стену! Араб закусил удила и нёсся вперёд, зажмурившись, как самый храбрый котёнок. Расшибёмся за милую душу, всмятку, в фарш, в…
— Вот и слава тебе господи, выбрались, — перекрестился старый казак, спрыгивая наземь.
Жеребец нервно приплясывал посреди достопамятного сельского кладбища. Солнышко только-только взошло, могильные кресты окрашивались весёленьким розовым отсветом. Мир божий радовал пробуждением и любовью ко всему сущему. Жить хорошо…
— Уф… — выдохнул я, ещё не совсем придя в себя от чудесного прохода сквозь стену. Хорошо хоть не заорал позорно в самый неподходящий момент, вот бы осрамился перед Прохором. — Всё, я сыт по горло. Давай-ка до дому, до хаты…
— И то дело, вона мерина своего прихвачу, да и поскакали!
Действительно, на дальнем краю кладбища честно ждал старый казачий конь. Дончаки — они очень верные, по двое-трое суток могут с места не сдвинуться, если чуют, что живой их хозяин. А мы живы, оба! Надо же, а?
…Через час я навытяжку стоял перед грозным дядей, стараясь ничего не слышать, ничего не видеть и ни на что не реагировать.
— В солдаты отдам! На каторгу отправлю! Старикам на станице пожалуюсь! Иловайский, у тебя вообще хоть капля совести есть, нет?!
Есть у меня совесть. Раз перед Катей свою вину чую, значит, всё-таки есть. Хотя слово я сдержал. Её имидж перед нечистью не пострадал ни на каплю, а то, что мы сбежали, так это невероятное стечение обстоятельств и врождённое казачье счастье…
— Ежели б тока не маменька твоя, невестка двоюродная! Коня без спросу забрал, сам всю ночь невесть где шлялся, морда битая, а спиртным даже и не ароматизирует! Ох, довёл ты меня, до кишок достал, допёк до полного безобразия, а?
Да что я, собственно, сделал? По большому счёту? Как раз таки и не сделал ничего, на что и ругаться смыслу нет. Как кому, а мне никакого резону отвечать на эти пустые инсинуации. Но вы продолжайте, дядя…
— Мало тебя в детстве нагайкой учили, мало! А вдруг, не приведи господи, война? Я ж тебя тогда под расстрел сдать обязан! Службу простенькую не выполнил, к генералу Чернышову не заявился, пакет с картой не забрал, государю императору планы наступления спутал, Родину опасности подверг…
Всё так, всё верно, было бы чем — оправдался бы. Когда Василий Дмитриевич на минутку отвлёкся хлебнуть кофею, прополоскать горло и продолжить разнос, я вдруг почувствовал, как стоящий сзади Прохор суёт мне в руку конверт из плотной бумаги. Что?!
— Тс-с, ваше благородие, — шёпотом предупредил он. — Я ж не знал, что вы на кладбище запропали, потому сам сначала к Чернышову и наведался. Их сиятельство меня, поди уж, не первую войну знает. Вот он, пакет-то…
— Какой такой пакет?! — разом вскинул бровь дядюшка.
Я молча протянул ему конверт, стараясь не глядеть в глаза и понимая, в каком неоплатном долгу нахожусь ныне перед верным денщиком.
— Ай да Иловайский! Ай да молодец! И что ж ты молчал, сукин сын?! — Седой генерал заключил меня в медвежьи объятия, пару раз приподнял над полом и потряс от всей души. — Ну угодил, ну порадовал родню, крест бы тебе за такое дело, да жаль не война…
Он при мне разорвал пакет, вытащив на оттоманку с десяток простых лубочных картинок, недельной давности газету и неприличный рисунок тощей француженки в будуарном неглиже. И ради этого мы пережили столько бед, опасностей и напастей?!!
Я начал закипать, почувствовав себя не просто обманутым, а буквально окунутым с головой в домик с дыркой на дверях. Словно бы он приказал выпороть меня пред всем кругом: на лавку уложили, штаны сняли, а пороть передумали, так, стоят и ржут хором…
— Ну ты чего встал-то, иди давай, делом займись, — даже не глядя в мою сторону, буркнул дядя. — Коня почисти, форму в порядок приведи, что там ещё ты должен сделать?
— Старому дурню в ухо плюнуть.
— Вот-вот, и плюнь, и… Иловайский! Мать твою, ты на что это намекаешь, мерзавец?!!
Ответить я не успел, а хотелось. В двери сунул нос ординарец, громко проорав:
— Ваше превосходительство, туточки гусарский поручик со странностями! Говорит, шо донесение до вас имеет!
— Зови, — стиснув зубы, прорычал дядюшка. — А ты пшёл вон!
Я резко развернулся на каблуках и, зажмурившись от ярости, рванул прочь, едва не сбив кого-то в дверях. Верный Прохор выбежал было следом, а моих ноздрей бегло коснулся неуловимо знакомый запах. Не может быть…
— От ить чудной гусар, право, — прикрывая дверь, ухмыльнулся ординарец. — Пешим пришёл! Видали такого дурачину, а? Да чтоб гусар и без коня, это ж…
Я развернулся, выхватил саблю и без стука вломился назад в горницу. Прохор ринулся следом.
Гусарский поручик в старом потрёпанном мундире как раз вытаскивал из-за голенища короткий нож. Он даже не успел обернуться — дедовский клинок рубанул его наискось от плеча почти до позвоночника! Чумчара рухнул с тихим воем, с него мигом слетела личина, обнажив уродливую морду и грязные когтистые лапы…
— Это что ж за зверь такой? — ничуточки не испугавшись, подкрутил усы Василий Дмитриевич Иловайский 12-й. — Но ить вошёл вроде как нормальный человек, облику военного. А рожа-то, рожа какая… тьфу! Прости, Господи, грехи наши тяжкие, не приведи ещё по ночи присниться…
Я тупо вытер лезвие сабли об ментик убитого, искренне удивляясь самому себе — как можно было подумать, что тощий чумчара, с одним ржавым ножом, осилит взращенного в боях и стычках опытного казачьего генерала? Надо было остаться снаружи и поспорить с ординарцем на пятак — за одну или полторы минуты из дверей вылетит переломанная по косточкам нечисть…
— Ладно уж, за храбрость хвалю! А теперь вместе с Прошкой быстренько волоките отсель эту погань да закопайте за околицей! И кол потяжелее в грудь ему вбейте, чтоб не встал! Потом назад воротись, беседовать будем. Чую я, есть тебе о чём мне рассказать, племянничек…
Мне оставалось лишь пожать плечами. Надеюсь, дядя любит сказки. Ну в смысле того, что лично я бы не поверил ни одному собственному слову. И был бы прав…
…Мне удалось насладиться относительным покоем целых три дня. Относительным в плане того, что глупых служебных заданий мне больше не давали и никаких чудесностей в моей жизни не происходило. Что не могло не радовать…
Дядя выслушал мою длительную повесть внимательно, даже вдумчиво, хоть и принюхивался пару раз, не пьян ли я? Потом вызвал к себе Прохора и имел с моим денщиком короткий, но вроде бы доверительный разговор. А вот уже после этого говорил со мной гораздо ласковее и в краже арабского жеребца более не попрекал.
Более того, мне разрешили на нём ездить! В смысле гонять его кругами в степи у Дона, чтоб не застоялся. Наша взаимная симпатия с этим красавцем крепла на глазах. Человек и конь всегда найдут общий язык, если им не мешать.
Я быстро понял, что он не любит шпоры и боится женщин. Странная фобия, но это не самое страшное, справимся как-нибудь. Боялся бы он так же кобыл, вот это была бы серьёзная проблема…
Он тоже въехал, что мне не нравится лететь через его голову, когда он резко встаёт на всём скаку понюхать ромашку. И когда он играючи покусывает меня за рукав, это тоже не радость, потому как мундир у меня один, а зубы у него крепкие…
Ох ты, чего ж я всё о коне да о коне?! Всё началось вечером третьего дня после моего возвращения из одного города, и первым звеном явился мой денщик Прохор, который сидел на перевёрнутом чурбачке у крылечка и неспешно чистил видавшее виды охотничье ружьё
— На кого собрался? — походя поинтересовался я
— А на волков, — чуть щурясь заходящему солнышку ответил Прохор. — Лютуют, злодеи, как зимой. В селе жалились, будто ночью пастушонка загрызли. Я тоже сходил, посмотрел, помочь людям надобно…
— Хм, странное дело…
— Чудное дело, ваше благородие!
Ну, странное или чудное, это нам сейчас особо без разницы. И то и другое верно, потому как по лету волк редко бросается на человека. Пропитания ему и в лесу довольно, если совсем уж прижмёт, так в степи отары гуляют, с чего ж ему к селу жаться?
А тут ещё мой денщик спокойно достал из кармана целый серебряный рубль (бешеные деньги даже для меня!), положил на чурбачок и с одного удара рубанул саблей пополам. Потом так же поступил и с каждой половинкой, получив четыре относительно равных треугольничка, или, по-наукообразному, кажется, сегмента.
— И что ж это за таинственный волк, что ты на него серебро готовишь? Может, то и не зверь вовсе…
— Следы на горле у паренька от зубов нечеловечьих, — задумчиво признал старый казак, даже не пытаясь говорить со мной стихами, а это серьёзно. — Только вот что странно, у пастушонка одного мизинчика на руке нет. И ведь не откусан палец, а ровно бритвою острой обрезан. Так вот я и думаю, что серебро-то, поди, по- надёжнее будет…
— Когда на охоту идёшь?
— Так в ночь же и пойду.
— Я с тобой.
— Да что ж Василий Дмитриевич скажет? — чисто для проформы уточнил Прохор, заранее зная ответ, а потому ответил себе сам: — Иловайский, мать твою, не ложися на краю! Тебе всё одно, где спать, а мне за тебя отвечать.
— Эх, кабы не родня, поплясал б ты у меня, да под балалайку и мою нагайку!
Я улыбнулся. После французских романов простонародная поэзия моего денщика действует на душу, как целебный бальзам примитивистского розлива. Сам понимаю, что наив, а не стихи, но он так их читает радостно, с вдохновением и душой — всё простишь!
Когда мы вместе вырвались из подземного города, Прохор стал относиться ко мне с удвоенной заботой, доходящей до крайностей. Буквально порой не давая и шагу ступить без своей опеки.
— Вы ж теперь характерник, ваше благородие! Сквозь личины видите, нечисть за версту чуете, а может, и в будущее глядеть сподобитеся, — скромно пояснял он. — Таких беречь надобно, в них сила великая дремлет. Один характерник, бывало, целые полки казачьи от верной гибели спасал. И чтоб без меня, неслух, даже до сортиру в одиночку бегать не смел!
Ну это уже явный перебор, согласитесь? Все имеют право на свободу личности, так ему и заявил, к тому же и нет у меня особенных причин где-то прятаться одному. Другие казаки моих лет, да и помоложе, успешно заводили шашни с местными девками. Раньше и я не чурался женского общества, но…
Из головы никак не выходила эта странная и необыкновенная девушка Катя, волшебная Хозяйка научного дворца, говорящая чудным языком и умеющая надевать личины.
Как она там одна? Что с ней сталось? Вспоминает ли изредка обо мне? Да пусть хотя бы матерно, лишь бы вспоминала!
Красивая ли она была? А то! До сих пор помню, как сердце вздрогнуло, как руки опустились, а душа к небесам воспарила, когда в очи её бездонные, в омут карий заглянул…
Но, с другой-то стороны, разве ж мало у нас красивых девчат по станицам? Дело ведь не только в этом, я чувствовал, что тянусь к ней сердцем не из-за длинных ресниц, обалденной груди и ласковой улыбки, а из-за ума её редкого!
Мне было интересно с ней. Она многое знает, есть о чём поговорить, и слушать тоже умеет, также разбирается в серьёзных вещах, читает волшебную книгу. В общем, не похожа она ни на моих чернобровых, загорелых соседок по родимому Дону, ни на бледных высокомерных девиц из уездных городов. Одни только семечки лузгают, другие лишь за зонтики кружевные прячутся. Возможно, эта непохожесть и разжигает мой интерес…
— Эй, хорунжий! Тебя генерал до себя кличет! — помахал мне рукой запыхавшийся ординарец.
Я поморщился. Естественно, каждая собака в полку знает, что этот генерал мне прямой родственник, но разве кто скажет: «Илья, тебя дядя зовёт»? Армия, чтоб её! Дисциплина, устав, строгое соблюдение служебных взаимоотношений. Не понимаю, как можно добровольно любить всю эту натужную игру в солдатики?!
Уверен, что здесь имеет место массовый масонский заговор, когда тысячные толпы людей одеваются в одинаковые мундиры, берут в руки табельное оружие и прутся чёрт-те куда убивать себе подобных за непонятно чьи религиозные или территориальные интересы! Да чтоб в идеале вернуться домой с маленьким крестиком на груди и все гордились! А если без руки, но с двумя крестиками за храбрость? А без ноги, но с…
— Иловайский! Генерал же к себе требуют, ты чё, заснул на месте, хлопчик?!
Ну вот, стоило на минуточку призадуматься о непростой судьбе нашего казачьего племени в вечном горниле военных конфликтов Российской империи, как тебя тут же перебивают и вновь суют носом в субординацию. На- доело-о…
— Хорунжий, мать твою?!! — рявкнул уже буреющий ординарец.
— Всё, всё, уже бегу…
…Дядюшка Василий Дмитриевич ждал моего появления с недовольной физиономией, лёжа на походной оттоманке, попивая густейший турецкий кофе. Меня он приветствовал небрежным кивком и уже привычным ворчанием:
— Иловайский, у тебя, вообще, совесть есть или где? Да чтоб заслуженный генерал битый час дожидался, покуда какой-то хорунжий на его приказ внимание обратить изволит?! Ох, быть тебе поротому, ох вот прям щас возьму плеть ногайскую и своей рукой так всыплю по-отечески, что…
Я молча развернулся к нему спиной, начиная демонстративно расстёгивать штаны, типа бейте!
Дядя ахнул, выплюнул кофе обратно в кружку и заорал:
— А ну прекрати заголяться, ирод! Вот мне радость на старости лет задницей твоей бесстыжей любоваться! Натягивай портки и слушай, зачем звал!
— Как скажете, а зачем звали?
— Прохор доложился, что ты с ним в ночь на волков идёшь.
— Иду, — не стал спорить я, но про себя ещё раз отметил маниакальную заботу верного денщика. Доложил, стало быть, начальству…
— Отговаривать не буду, — сразу развеял мои опасения дядюшка. — Раз люди в страх впали, значит, наипервейшее дело военному человеку их от страха избавить. Пистолеты мои с собой возьмёшь, старые османские, убойная сила в них великая. Заряди серебром, береги до последнего и уж пали в упор, чтоб не мазать!
— Когда я мазал-то?
— А месяц назад кто казачков подбил в Вильгельма Телля играть?! — строго припомнил он. — Кто пьяному сотнику Черкасову яйца куриные на папаху ставил да на спор с десяти шагов пулею сбивал, не ты?
— Я. — Оставалось только удивляться, откуда это дядя всё знает. — Но при чём тут мазать-то, я ж ни разу не промахнулся!
— Так-то оно так, а только у сотника вся башка в желтке была, и доныне его в полку иначе как «яйцеголовым» и не величают! А у него два «Георгия» за храбрость, шрамы боевые, заслуженный казак… был, покуда с твоими шуточками не ознакомился…
— Я больше не буду.
— Эх, кто бы врал, Иловайский. — Дядюшка привстал, тяжело дотопал до походного сундучка, достал из него пару длинноствольных пистолетов и протянул мне: — На уж, поохоться, а с Прохора я семь шкур спущу, ежели не убережёт…
Порыскав по карманам, он протянул мне пять-шесть мелких серебряных монет, не наших, румынских или турецких.
— Поруби помельче да и заряди. Мне хвост волчий принесёшь.
— Неужели носить будете? Не под мундир вроде…
— Пошёл вон, балаболка! — опять начал срываться генерал, и я поскорее удалился
Старый денщик ждал меня за дверями, отлично, охота так охота…
— Ну так что? Идём в лес, паря, пока дядька не напарил! Лучше к зверю в поле, чем под арест в неволю.
Я кивнул, да и кто бы спорил?
Ещё около часа ушло на хлопоты и сборы, а уже в сумерках вышли за околицу. Старый казак уверенно вёл меня путаными тропками куда-то к лесу, где на опушке и произошла трагедия. Мне доводилось слышать, что преступник часто возвращается на место преступления — мало ли, вдруг забыл чего? Но вот будет ли возвращаться лесной хищник туда, где недавно задрал человека…
Прохор шёл молча, сосредоточенно вглядываясь в густеющую темноту. Ружьё он снял с плеча и держал в руках стволом вверх. Сабли мы не брали, у него был дагестанский кинжал, у меня кроме пистолетов пластунский бебут, кривой и тяжёлый. На охоту длинных клинков не берут, бессмысленно, а с волком вообще врукопашную редко кому удаётся схватиться. Он же быстрый, как молния, и прикус особенный — не рвёт, а режет. Если собака тяпнет, так может и до кости прокусить, но волк полоснёт — разрез как от цыганского ножа…
— Вот оно здесь всё и было, — Старый казак вывел меня на какую-то поляну.
Место открытое, трава где примята, где вырвана с корнем, земля мягкая, но отпечатков звериных лап вроде и незаметно. А вот человеческих хватало…
— Я тут днём был. Пастушка девчонки утречком нашли, когда по ягоды в лес пошли. Слава богу, сами ничё не тронули, за мужиками побежали…
— Ну сейчас-то темно, видно мало, а днём какие следы были?
— Верно мыслишь, ваше благородие, волчьих следов не было! — хмуро кивнул Прохор, — Пастух босой ходил, девчоночки в лаптях, а кто бедолаге горло резал, тот словно по воздуху пришёл.
— Отчего ж тогда трава смятая?
— А оттого что катали паренька здесь и кидали, будто играючи. У него вся рубаха да портки зеленью с кровью перепачканы. Но что зря языком молоть, костёр развести надобно, да и ждать…
Понятно, проверенный метод охоты на живца. Один человек сидит у костра, словно бы спит, а сам палец с курка не убирает. Другой в это время на дереве сидит, во все глаза смотрит. Как тока опасность, он товарищу знак подаст, а потом одновременно в два ствола и вдарят!
— Давай-ка ты вон на то дерево лезь, ножки свесь, а дойдёт до беды — сигай вниз и сюды!
Я прикинул расстояние до указанной берёзы и отрицательно помотал головой:
— Слишком далеко. И зверя толком не разгляжу, и стрелять неудобно, могу зацепить…
— Так ближе-то и нет ничего.
— Давай просто сядем спина к спине. На двоих сразу волк напасть не решится, начнёт ходить кругами, выдаст себя, а стрелять в отблески пламени звериных глаз — дело нехитрое. С пяти шагов не промахнусь…
Старый казак пожал плечами, подумал и признал мою правоту. Я насобирал сухой травы и, стукнув кресалом развёл огонь. Мелких веточек было маловато, Прохор закинул ружьё за спину, пошёл за сухостоем к той же берёзе, нагнулся и… пропал!
— А-а-а!!! — не своим голосом заорал я, выхватывая из-за пояса дядюшкины пистолеты. До берёзы добежал в секунду, не более, — у белёного ствола молча замерли две лысые низкорослые фигуры с поднятыми руками. Мой денщик в бессознательном состоянии валялся рядом…
— Иловайский, тока не убивай! — жалобно попросили упыри. — Мы его не со зла и не харчей ради, а по ситуации. Палкой сзади по чугунку огребли, через полчасика в себя придёт, одной шишкой и отделается. Чё ты сразу в обиженку?!
Я матом наорал на Моню и Шлёму, потом кинулся к Прохору, перевернул его на спину и ощупал голову. Крови не было, высокая папаха смягчила удар. Жить будет. А вот кое-кто из здесь присутствующих уже нет…
— Хозяйка за тобой послала, — быстро заговорил Моня, не сводя свинячьих глазок с подрагивающего в моей руке пистолета. — Дела страшные в Оборотном городе творятся. Вроде как ей помощь твоя нужна. Сказала, что должок за тобой…
— Я ей нужен? — Передо мной мигом встали просящие глаза Катеньки, бровки домиком, губки бантиком и две здоровущие слезы, рискованно покачивающиеся на её длинных ресницах…
— Пошли, что ли, хорунжий, — поторопил грубоватый Шлёма. — Нешто дел у нас других нет, как тя вокруг села вынюхивать? А старикан твой мощный на свежем воздухе полежит, небось не простудится. Счастье ему, что чумчар рядом нет, никто уши не обгрызёт… Ну, шевелись давай!
— Да на! — опомнился я, и упырь мигом словил кулаком в лоб. — Мы ж с ним на охоту пошли! Тут в округе волк страшный бродит, пастуха утром зарезал, люди по ягоды идти боятся. Как его здесь в бессознательном состоянии брошу?!
Мужички дружно почесали лысые репы.
— Слышь, хорунжий, ты это… того… не серчай, — повинился Моня. — Давай мы денщика твоего на берёзу повыше закинем, да и привяжем, чтоб не рухнул. Ежели какой волк и придёт, так они, поди, не обезьяны бразильские, по деревьям не лазают.
— А к Хозяйке всё ж таки сходи, ждёт ведь девка, — обиженно добавил Шлёма.
Я устало покачал головой, прикинул высоту берёзы и толщину ствола и вынужденно признал, что это единственно разумный выход. В шесть рук, матюкаясь и проклиная всё на свете, мы кое-как, ни разу не уронив, втащили невероятно тяжёлого Прохора едва ли не на верхушку высоченного дерева и надёжно закрепили там его же поясом. О том, что он скажет, когда придёт в себя, я старался не думать…
Оба кровососа, вытерев руки об рубахи, церемонно предложили мне пройти с ними недалече. Оказывается, в полуверсте от поляны была заброшенная могила какого-то волостного почтальона, застреленного бурыми крестьянами лет сорок назад, во время очередного бессмысленного бунта. Вот там и находился ближайший вход в Оборотный город. Я так понимаю, попасть в него можно практически через любое кладбище, но дороги туда разные, и не всякому они открываются. Кроме характерника, конечно…
Проблема в том, что мне так и не удалось пока осознать в себе качества именно характерника, то есть человека, с одного взгляда разбирающегося в людях, угадывающего любую нечисть и способного заранее предсказать тот или иной поворот судьбы.
Нет, в глаз мне бабка плюнула, и близко не знаю, как оно сработало, но сквозь личины я теперь видеть могу, уже неплохо. А вот умение разбираться в людях и предвидение будущего пока никак не проявлялись, что досадно.
Хотя бы в том смысле, что мой же денщик верит в меня гораздо больше, чем я сам…
— Иловайский, так ты идёшь или нет, а?!
— Иду, злыдни, куда я денусь…
— Хорошо ещё, паразитами не обхамил и стукнул тока один раз, а мог и вообще пристрелить на фиг, — философски находя что-то хорошее во всём, признали упыри. Мигом раскопав ладошками неприметный холмик, они указали мне на круглую медную крышку подпола. Я потянул прозеленевшее кольцо, крышка с натугой, но пошла, медленно открывая взору…
Нет, не полустёртые ступеньки, а начищенную металлическую трубу, ведущую куда-то вниз. Желание спускаться под землю сразу пропало. Кто их, шибко ушлых, разберёт? Сейчас прокачусь со свистом и ухнусь из трубы прямо к мяснику Павлушечке на разделочный стол! Или ещё куда похуже, я ведь Оборотный город мало знаю, но думаю, неприятных мест там в достатке. Не полезу!
— Да не дрейфь, хорунжий, чисто всё, без обману, — щербато улыбнулся Моня. — Мы те друзья, да и с Хозяйкой бодаться резону нет, а кто хоть раз пробовал — теперь тока естественные удобрения производит…
— Хошь, я первым нырну? — в свою очередь поддержал Шлёма. — А ты уж за мной, тока уши мне шпорами не расцарапай. Ну?
— Погнали, — храбро насупился я, закрутил короткие усы, проверил пистолеты, бебут и решительно шагнул к трубе, — Но вы всё ж таки первыми!
Кровососы разулыбались, перемигнулись, чем вызвали у меня новую кучу подозрений, но поочерёдно сиганули в трубу с визгом и гиканьем. Я прислушался, шум стих быстро, значит, добираться недалеко…
— А дверь за вами закрывать, стало быть, мне? — Я огляделся, ещё раз бросил прощальный взгляд на высоко висящего Прохора (вроде спит), осторожно влез в трубу, пытаясь упираться ногами, и, кое-как опуская крышку, резко бухнулся вниз!
Пролёт внутри металлической трубы — в темноте и
тесноте, с неожиданными поворотами и вольтами — не доставляет никакой радости, кроме клаустрофобии и укачивания на корню. Но буквально через пару минут, показавшихся мне вечностью, я вылетел на свет в маленькую пещерку, прямо в объятия довольных упырей. От их трупного запаха изо рта меня вдобавок едва не вырвало…
— Эка ты позеленел, казачок, — заботливо подкатился Моня. — Может, тебе сунуть два пальца в рот, стошнит, полегчает…
— А хошь, я те два пальца суну, чё свои-то пачкать? — с неменьшей заботою в голосе добавил Шлёма.
— Себе засунь… знаешь куда…
Упыри понятливо закивали. Я сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, помня о том, что проявлять физическую слабость в присутствии нечистой силы всегда чревато, и попытался побыстрее взять себя в руки. А то кто их знает, хитромордых, сколько они ещё будут ко мне дружелюбны? Слава тебе господи, хватало мозгов понимать, с кем нахожусь рядом, куда прусь и что меня там в перспективе ждёт. Поверьте, если б не Катя, хренушки б меня ещё раз добровольно под землю заманили. Накушался, спасибо, больше не лезет, сами не подавитесь…
— К городу обходными путями пойдём. Тревожно у нас, на площади чумчару мёртвого нашли, а энто знак недобрый, — поочерёдно трещали мои проводники, пока узкая тропинка вела нас нешироким проходом в серой горной породе. — Им же сюда ходу нет. Через арку ни один охранник не пропустит. А бесы, они хоть и недалёкие, но храбры, как психи, сам знаешь, и стрелять дюже любят! Вот и гадай. Кто чумчару беззаконного приволок? Кто ему горло разгрыз? Кто мизинец отрезал?
«Дзынь-бульк!» — звонко щёлкнуло у меня в мозгу на манер попадания с пяти шагов кусочком сахара дядюшке в кружку с кофе, когда просит подсластить. Я натренировался быстро ценой двух месяцев дядиного мата и получения бесценного опыта отстирывания генеральского мундира, а звук запомнился…
— Говорите, горло перегрызено и мизинец отрезан? Да ведь так же и пастушок на селе найден был. Прохор решил, что это волк, мы на него и охотились!
— Подозрительное дело, — мрачно сощурился Шлема. — Это что ж, вроде как вы нам сверху своих волков опозоренных запускаете? Не по-соседски будет…
— Балбес ты и есть. Не о том хорунжий толкует, а про то, что одна беда у нас. Хозяйка так и напутствовала, дескать, спасти нас может тока Иловайский!
— Серьёзно, вот так и сказала?! — не поверил своему счастью я.
Упыри закивали.
Моему внутреннему взору предстала трогательная картина — кареокая Катенька в белом платье, под персидской фатою, встречает меня караваем хлеба, стопкой немировской водки, долгим поцелуем в уста и прощением, дескать, ладно уж, кастрировать я тебя не буду. До чего ж приятственное зрелище-э…
Далее мы шли полутёмным проходом почти бегом, на ходу обсуждая произошедшие в Оборотном городе события. Когда мы с денщиком так ловко ушли на белом арабском жеребце, Хозяйка «впала в ярость»! То есть, по словам очевидцев, обернулась бурей с громом и молниями и, дождавшись, чтоб все попрятались, без проблем вернулась в свой дворец, за кованые ворота.
Местные преисполнились к ней ещё большим уважением, преданно шепчась, что «ежели б не Хозяйкино чародейство, так тот казачок убийственный, поди, и город бы с краю подпалил, всех ведьм, вне возрасту, по три раза опозорил, а бесов рогатых по музеям в спирту запродал!». Ведьмы, правда, почему-то огорчились, но все прочие были рады, что обошлось… Пели и плясали.
Моня и Шлёма, как мои принародные заступники, отделались устным порицанием. Могли бы и побить, планировали даже, да прособирались и забыли…
Наутро город уже жил прежней жизнью. Павлушечка (идиотское имя для громилы-мясника!) пытался выбраться наверх в поисках новых поставщиков мяса, но, ещё не дойдя до окраины, выдохся и, тяжело дыша, поплёлся обратно. На меня он по-прежнему в обидах, хотя сформулировать их чётко не берётся. Обижен, и баста, но если сам вернусь, извинюсь за всё и лягу на плаху, то в один миг всё простит и нарубит так, что приходи кума любоваться!
Отец Григорий от души ждёт в гости. Ему вчера новую чачу с Кавказа доставили, шесть бутылей, аромат на всю церковь, он алкоголем святую воду заменяет, и народ к религии тянется. Бабка Фрося особенно, там она заливает за воротник и сбивчиво молится Азазелу, с горючей слезой о неблагодарственном хорунжем.
Сама Хозяйка, разумеется, обо мне бы и не вспомнила, если бы не мёртвый чумчара на площади…
— Понимаешь, казачок, мы ить хоть тоже нечисть, а без разумных законов и нам сосуществования нет. Меж собой грызться зачнём, да сами себя и истребим, всем людям на радость. А от того сама мировая гармония может наискосяк порушиться, ибо без Иню Яня нет, слыхал о таком? Так вот, чумчары, они сами пришлые, у себя ужиться не смогли, так до нас гадить лезут. Зато в Оборотный город им спуску нет! От первого дня, от кладки крепостной, от указов демократических — не пущать чумчар! А тут лежит сам в одних лохмотьях, ровно спит, руки крестом раскинуты, на горле дыра… Жуть-то какая, а?
Ну, жуть не жуть, не знаю. По мне, так у них там и своих уродов — ни в одну кунсткамеру не вместишь. Чем эти тех лучше, тоже непонятно. Радоваться тому, что наша нечисть — она своя, местная, российская, может, и патриотично, да глупо. Не для того их Господь терпит, чтоб мы ими умилялись. Суметь бы Катеньку на свет божий с работы её научной вытащить, и не искал бы другого счастья. А покуда иди, казачий сын, помогай, если кто просит, отказывать грех… Да и самому интересно!
Меньше чем за полчаса дорога вывела нас к невысокой каменной арке. Неизменный бес-охранник сразу же выставил ружьё и грозно заявил:
— А ну стой, гости нежданные! Становись в ряд, кого выберу, по тому и шмальну!
— Сдурел, чё ли, служивый? — праведно возмутился Шлёма. — Мы по Хозяйкиному указу самого хорунжего в город ведём, а ты нам перед носом своей пищалью трясти?!
— Это ружьё!!!
— А то мы не поняли, пропускай давай!
— Ты чё, упырь? — Забуревший бес разом выпрыгнул из-за арки и, отставив оружие, приблатнённой походкой двинулся к нам, на ходу засучивая рукава. — Ты на кого хлеборезку раззявил? Ты на чё нарываешься приказным тоном? Ты у меня щас с одного пинка Пасху вспомнишь фальцетом, я ж тя… Упс!
Бесы, конечно, очень храбрые, но не настолько беспросветно тупые, чтоб не понять, что значит дуло турецкого пистолета, упёртое прямо в пятачок! Щелчок взводимого курка довершил воспитательный процесс…
— Ой, батюшки, неужто сам Иловайский пожало- вал-с?! — с фальшивой радостью в голосе пропел спавший с морды охранник. — А мы всё ждём-с, ждём-с и надеяться перестали, я-то уж все глаза проглядел в пред- вкушении-с… Тьфу, хрень, в ожидании-с!
— Не верю. Как-то неискренне получается. Повтори.
— То же самое?
— Можно в вольной трактовке, но чтоб смысл тот же, — подтвердил я, не убирая пальца со спускового крючка. — Заряжено серебром…
— Да здравствует хорунжий Всевеликого войска Донского Илья Иловайский!!! — старательно проорал бес, окончательно теряя остатки наглости.
Я аккуратно опустил курок, чтоб собачка не щёлкнула, и сунул пистолет за пояс.
— Проводи на выход и доложи обстановку. Когда заступил на пост, что подозрительного видел, кто входил, кто выходил?
Охранник аж завился вьюном вокруг моего благородия, оба упыря, уважительно качая маковками, пристроились следом. Лично для меня сам переход сквозь арку ничем волшебным обозначен не был, а вот мои путники разом надели личины. Моня и Шлёма стали высокими красавцами в нарядной одёжке, с чеканными чертами лица и пшеничными кудрями до плеч. А невысокий бодрый улан, заломив набекрень квадратный головной убор, спешно докладывал всё подряд:
— Чужих-с не было-с! Только свои-с! Готов подготовить в письменной форме-с, кто когда, в котором часу ушёл, вернулся, отметился-с!
— Подготовь, отправь на моё имя Хозяйке во дворец. Вчера ты дежурил?
— Так точно-с! У нас понедельная смена, — отрапортовал охранник.
— Чумчару мимо не могли провести?
— Никак нет-с! Даже ежели б кто чарами попользовался, и то арка б их на корню развеяла-с.
— С крупногабаритной кладью был кто? — на всякий случай уточнил я. — Нутам с мешком за плечами, с тележкой, с гробом на колесиках?
— А как же-с! — мигом припомнил бес. — Павлуше-мяснику целую тележку трупов с кладбища доставили-с, аптекарь местный с чемоданом-с прошёлся, отцу Григорию два гроба провезли-с, заколоченных, но с документами и печатями! Что ж ещё? Муку в мешках носили, козла драного-с на ритуал провели, да ещё ковры татарские на продажу-с.
— Всё это тоже запиши, и чтоб доклад был через час у меня на столе.
— Слушаюсь, батька атаман!
— Не перегибай, — наставительно предупредил я. Не хватало ещё, чтоб тут бесы казачьи порядки на себя перенимали, срамота!
Маленький улан старательно отдал нам честь по-строевому, картинно печатая шаг, вернулся на боевой пост. Краем глаза было заметно, как хищно он схватился за верное ружьё, но, видимо вспомнив о моих пистолетах, задумчиво отставил его в сторону. Мозги точно есть, соображает…
А город раскрылся нам сразу за поворотом, мы практически упёрлись в крепостную стену. Что удивительно, солнца у них нет, как я понимаю, особых разделений на день и ночь тоже, всё в мягких предрассветных или предзакатных сумерках, но в результате город хоть и под землёй, а высвечен так, что любо-дорого…
Моня и Шлёма проводили до дворца, так что к Катерине я попал удивительно быстро. Она ждала. Ей-богу, ждала, такую сияющую радость никак не изобразишь…
— Иловайски-и-ий! — Когда я вошёл в её кабинет, она спрыгнула с крутящегося стула и повисла у меня на шее. — Сто лет не виделись! Заходи! Чаю хочешь? Бутерброды? Бананы завезли, будешь?
— Ничего не хочу, звезда моя ненаглядная…
— Э-э… минуточку. — Она быстро выкрутилась из моих объятий. — Ты чего это? Что ещё за слюнявые словечки?! Ты себе ничего не выдумывай, просто рада встрече, никаких сантиментов, я всегда такая эмоциональная. Со всеми!
Я пошатнулся на месте. Ударить по моему самолюбию крепче, наверное, было невозможно. Господи, какой я дурак, во что поверил, на что понадеялся…
— Вот только дуться не надо, а? — подчёркнуто-холодно попросила она, поправляя на круглых плечах лямки странной одежды, штаны и рубаха, сшитые воедино. — Если уж кому и обижаться, так это мне за твою прошлую подставу. Думаешь, приятно, когда за тобой озабоченный жеребец несётся, остановить его никто не может, потому что он во мне только кобылу видит, а иллюзию на бегу снять не так-то просто?!
Я молча опустил голову.
— Ладно, проехали, забыто, — улыбнулась она. — Хотя адреналина хлебнула — мама не горюй! Короче, наслышан, что у нас тут за проблема?
— Да, ребята рассказали, чумчару убитого на площади нашли. Прямо у вашего памятника…
— Не так просто, Иловайский. — Катенька вновь вернулась за стол, развернув ко мне волшебную книгу. — Садись рядом, включаю!
Я послушно пошёл за ней к столу, опустив голову, как лопоухий щенок, который чем-то не угодил своей любимой хозяйке и никак не может уразуметь чем же…
— Ты чё, обиделся, что ли?
— Нет…
— Ага, а то я не вижу. — Её удивительный взгляд был полон невероятной смеси нежности и насмешки, отчего хотелось и злиться и смеяться лад самим собой. — Чудной ты парень, напридумал сам себе неизвестно чего, а потом на меня же и надулся, как Карлсон на пустую банку из-под варенья!
— Кто такой Карслон, швед, что ли? — невольно заинтересовался я. Уж в происхождении фамилий как-нибудь разбираюсь…
— Вроде того. Толстый холостяк неопределённого возраста, с пропеллером и детскими комплексами, терроризирующий настоящую шведскую семью и выманивающий сладости у шестилетнего ребёнка, который всё время хочет собаку… Ну?
— Что «ну»? — опять стушевался я.
— Ну улыбнись, это был юмор! — Катя с досадой плюхнулась в крутящееся кресло и, качая кудрявой головой, стала нажимать на буквы, символы и клавиши. — С кем я говорю? О чём?! Ты же ни одной приличной книжки не читал! Тебе что Герасим спасал Пятачка, Муму топила деда Мазая, а Незнайка женился на Анне Карениной — всё едино! Иловайский, с тобой, вообще, посмеяться можно или ты всегда такой непробиваемо серьёзный?
— Можно. Я даже пару анекдотов знаю.
— Исторических? Уволь, я от них дохну, как сонная муха. Про Козу-дерезу и Мальчика-с-пальчика знаешь? Хотя лучше тебе и не знать, маленький ещё… Смотри сюда!
Я придвинулся поближе, стараясь не касаться её даже рукавом, потому что краснею, как беременная морковка.
— Значит, так! Начнём обучение понемногу, хотя бы на уровне старшей ясельной группы. Внимай, вот эта штука — ноутбук, то есть мобильный переносной компьютер. Это клавиатура, русская, латинская, могу переставить ещё на шесть языков, но смысл? Это экран, жидкокристаллический, выковыривать кристаллики не надо, не вытекут. Главное, не пытайся сейчас всё это понять, просто тупо запомни!
— Угу, — кивнул я.
— Теперь водим вот так и так и вот так. Ждём, глючит, долго думает, но… Опа! Теперь входим через «поиск», и пожалуйста, шесть фото крупным планом!
Я уже не удивлялся волшебным картинкам, абсолютно реально изображающим всё на свете в красках и деталях. Думаю, что и в самом Санкт-Петербурге именитые царские живописцы так дотошно не изобразили бы во всех ракурсах предрассветную дымку, пустынную площадь и распростёртую фигуру тощего чумчары в обносках некогда чиновничьего платья. Потом одно его разорванное горло. Хозяйка, зажав рот ладонью, быстро отвернулась от экрана. А уже следом одна когтистая коричневая рука, без мизинца. Всё как с тем пастушком, только его убили ночью…
— Кто же у вас мог сотворить такое?
— Да кто угодно. — Катенька вновь вернулась к своей чудесной книге-ноутбуку. — Ты же сам видел, кругом одни маньяки, друг друга жрут, вегетарианца днём с огнём не сыщешь. Но этого урода я тебе и показать могу…
Она чем-то вновь щёлкнула, куда-то нажала, и передо мной вспыхнула новая картинка. Среднего роста фигура в чёрном плаще с капюшоном, лица не разглядеть по походке и движениям — мужчина. Неизвестный свалил труп чумчары у основания монумента и резко сбежал…
— Вот такие пирожки с котятами. — Катя обернулась ко мне и тихо попросила: — Иловайский, найди его, а? Мне очень страшно…
— Чего ж тут бояться-то? Пусть кто-то из города убил чумчару, так это хорошо! Сам же и трофей охотничий на площадь приволок, чтоб все его доблесть видели. Мне вот Моня и Шлёма говорили, будто этих тварей и у вас не жалуют, так радоваться надо, что их бьют!
— Я, может, и радовалась бы, — ещё тише ответила она, — только вот что мне собаки утром принесли…
Ещё один щелчок клавишей — и на ноутбуке появилась фотография счастливого адского пса, из той четвёрки, что охраняла дом, меж его зубов что-то торчало. Изображение увеличилось в три раза, теперь стало понятно всё — верный страж нёс хозяйке отрезанный мизинец чумчары…
— Кто-то подбросил через забор. Как думаешь, зачем? Вот и я не знаю… поэтому боюсь.
— Не бойся, моё сердечко, я…
— Ты опять начинаешь, да?!!
— Виноват. — Я в ярости вскочил со стула, выпрямился и прищёлкнул каблуками. — Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство! Нынче же изыщу злодея и представлю вам на правёж! Разрешите идти исполнять?
— Дурак ты, хорунжий, — обиженно засопела Катя. — Я, может, с тобой, как с другом… Мне, может, и помощи просить больше не у кого, а ты… Чего уставился?!
— Куда?
— На мою грудь! Да, четвёртый размер, и что? Ты с ней сейчас разговариваешь или со мной?!
Ох, спаси и помилуй, Царица Небесная, я едва не выругался матом и, развернувшись на месте, бросился вниз по лестнице. Видеть не хочу эту зазнобу! Слов моих на неё нет! За что вот она со мною так, что я ей плохого сделал?! Сами видели, со всей ведь душой ей открылся, сердце распахнул, зачем же надо мной смеяться вот так-то?!!
На первый этаж я слетел едва ли не кубарем, пару раз больно стукнувшись коленом, едва не вывернув щиколотку и проклиная всё на свете. Адские псы за оградой бросились ко мне с радостным лаем, но тут же шарахнулись обратно по углам, чуя моё громокипящее раздражение. Я уже протянул руку, толкая ворота, как неясная тень промелькнула над высоким забором и, приземлившись у самого входа в дом, метнулась внутрь.
«Похожа на человека и животное одновременно», — только и успел подумать я, потому что так быстро не бегал ещё никогда! Честно-честно! Отставая не более чем на полминуточки, ворвался в кабинет и замер на пороге…
— Ещё шаг, и она умрёт, — хрипло предупредило меня горбатое существо с ужасающими клыками, более всего походившее на серую гиену с рыжими подпалинами на впалых боках. Зверь упирался передними лапами в крутящийся стул хозяйки, а сама Катерина, лицом белее свадебной фаты, изо всех сил старалась хотя бы не потерять сознание…
— Только тронь её, — так же честно ответил я, одним движением вскидывая правую руку с длинноствольным дядиным пистолетом.
— Думаешь, меня легко убить? — хихикнула гиена.
— А чего тут думать? Заряжено рубленым серебром, с двух шагов так башку разнесёт, что мозги с Китайской стены соскребать забодаешься!
— Мне-то девчонке горло порвать быстрее, чем тебе курок спустить. Не жалко её? Один укус, и…
— Один укус — один выстрел! Себя пожалей, пся крев… — почему-то по-польски выругался я.
Гиена опять захихикала, но уже менее уверенно. Мне оставалось лишь сдвинуть брови и, чуя слабину противника, прицельно держать пистолет на уровне его (её?) переносицы.
— Уходи.
— Уйду, пожалуй, раз просишь… Но мы ведь ещё встретимся, хорунжий?
— Обещаю, — твёрдо кивнул я, опуская ствол.
Зверь кинулся вбок, обогнул меня едва ли не по стене и, вихрем скатившись вниз по лестнице, ушёл прочь, так же легко перемахнув через ворота. Стрелять вслед было бессмысленно. Псы обиженно гавкали, поскуливая от разочарования и невозможности знатно укусить нежданного гостя…
— Всё будет хорошо, он больше не придёт, ты только не плачь…
А-а… кому я это говорю? Могущественная Хозяйка всего Оборотного города ревела в голос, завывая, словно рачительная хомячиха в пустой кладовке после набега не менее деловых Муравьёв. Все попытки утешить и успокоить к вменяемому результату не привели. На уговоры она не реагировала, из объятий вырывалась, воду пить не хотела, а дать ей вразумляющего подзатыльника я уже не решался…
По крайней мере, ясно было одно: Катенька действительно в опасности. Шутки И недомолвки кончились, если эта тварь так быстро двигается и от неё не защищают ни ворота, ни засовы, то вариантов нет, либо — либо! Рано или поздно, но зверь всё равно убьёт девушку, если я раньше не убью его. Ненавижу войну, но это и не война, это спланированное, обдуманное лишение жизни той, которую я…
Минуточку! Вот тут стопоримся и не ставим телегу впереди лошади. Давайте я сначала просто его убью, а уже потом будем предметно говорить о чувствах. Неужели она не подарит меня поцелуем, хотя бы из самой банальной благодарности?
— Чего ты его не застрелил? — всё ещё сквозь обильные слёзы спросила Катя.
— Он мог не умереть сразу, а из последних сил загрызть тебя…
— Ну и загрыз бы… Зато ты б его потом… из второго пистолета! — Она кое-как отсморкалась в носовой платок и подняла на меня глаза. — Опять уставился, да? Да! я сейчас некрасивая и злая, лучше уходи. К себе уходи наверх, я нашим доложила уже, обещали прислать разрешение на применение табельного оружия. То есть газового баллончика нервнопаралитического действия…
В ответ на мой полный искреннего недоумения взгляд Хозяйка ещё раз высморкалась, отёрла слёзы и довольно жёстко пояснила:
— Если ты забыл, так я тут на работе! Мне уничтожать никого нельзя, можно только изучать, фиксировать, документировать, анализировать и подшивать в папочку. Иначе выкинут на фиг без права восстановления, и ни в один профсоюз уже не сунешься, жалуйся хоть в ООН, хоть папе римскому. Мне нужен ты. Ты же не местный, и ты казак. Тебе всё можно, помоги, Иловайский…
Я ещё раз попробовал мягко обнять её, успокаивая, но не гладя по голове и не похлопывая ладонями по спине. Катя это оценила, она смело прижалась ко мне, и сердце её билось так гулко, что казалось, отдаётся эхом у меня в ушах, заглушая все звуки на свете. Даже если бы и сам Господь призвал меня в эту минуту, боюсь, я бы его не услышал! А грудь у неё и в самом деле восхитительного объёма и упругости…
— Ты бы заперлась на все замки. Никого не пускай, никому не отпирай, даже мне! — Я с трудом выпустил её плечи и старался говорить глаза в глаза. — Мало ли кто под моей личиной припрётся, дескать, ранен, умираю, спаси, Хозяюшка-а… Я, как этого зверюгу матёрого отыщу, сразу наверх пойду, у меня там Прохор на берёзе спит.
— Пьяный, что ли? — не поняла она.
— Почему пьяный? Мы его с упырями повесили.
— Так ты с ними уже людей вешаешь?! Круто!
Ещё минут пять-шесть пришлось потратить, сбивчиво разъясняя сложившуюся с моим денщиком ситуацию.
— …Вот и получается, тащить его бессознательного — смысла нет, а высоко на дереве он в безопасности, ни одна ворона на него не покусится, ничьё гнездо он не занял и…
— Ого! Смотри, там твои парни шуршат как заводные! _ неожиданно перебила меня Катенька, вглядевшись в экран волшебной книги у меня за спиной. Я обернулся: действительно, картинка показывала Моню и Шлёму, ожесточённо мечущихся взад-вперёд перед Хозяйкиными воротами. Похоже, они были чем-то здорово перепуганы. Уж не сбежавшей гиеной ли?
— Дуй вперёд, Иловайский! Жду с победой! Вернёшься живым — поцелую, припрёшься бледным призраком — развею пылесосом… Пока-пока!
Катерина практически вытолкала меня взашей из дома, едва ли не коленом благословив на рыцарские подвиги в её честь. И я, естественно, пошёл, а кто бы не пошёл, когда так ласково посылают?
Упыри кинулись ко мне с перекошенными от испуга лицами. В первую очередь проверили, а цел ли я вообще, и только потом оттащили куда-то за угол. Причём всё молча!
— Вы чего испугались, братцы? Подумаешь, псина блохастая два раза через забор хвостиком махнула, али у кого от этого золотое яичко разбилось? — сам начал я и осёкся, уж больно серьёзными были лица обоих красавцев.
Моня приложил палец к губам и потянул меня дальше.
В следующей подворотне на багровой брусчатке валялось нелепо изломанное тело маленького улана…
— Бес-охранник из-под арки?! — с первого взгляда понял я. Подбежал, опустился на колени, осторожно повернул к себе рогатую голову и вздрогнул — на горле зияла огромная кусаная рана, гортань была практически выгрызена страшными зубами.
— Мы-то зверя видели, когда он из Хозяйкиного двора выпрыгнул, тока пригнуться и успели, — тихо начал Шлёма. — А он налево пошёл да и на бедолагу наткнулся…
— Как схватил его на ходу, как начал трепать, — продолжил Моня, вытирая искренние слёзы. — Мы в крик на помощь бросились, да не успели…
— А и не бросились мы никуда! Чё врать-то?! Испужа- лися мы, хорунжий, и все в городе по домам сидят, носу не высовывают, страшно всем…
— Вам-то чего бояться? — невпопад ляпнул я. — И зверь — нечисть, и вы — нечисть, ворон ворону глаз не выклюет.
Упыри потупились. Мне стало неловко. Насчёт ворона не знаю, а вот маленький бес, с которым я уже успел познакомиться, сейчас лежит мёртвый на мостовой. И никто ему не помог, никто не заступился, каждый сам за себя, и если уже завтра тут будут методично убивать по одному жителю в день, остальные даже не почешутся, не их очередь. Хотя, можно подумать, у людей не так…
— Мизинец на месте, — вслух отметил я.
Моня протянул мне смятый лист бумаги, местами влажный от крови.
— Видать, он тебе донесение нёс, ты ить сам просил в «письменном виде». Бумажку мы в сторонке подобрали, а мизинцы на месте, да и не смог бы никто так откусить аккуратно. Мы чумчару видели, срезан у него палец, не откушен. Уж поверь, мы в том толк знаем…
— Беса надо похоронить, как героя. — Я встал, отряхнул колени и твёрдой рукой взялся за бебут. — Отнесите его куда следует, потом сразу ко мне. Список лиц, проходивших арку, цел, имена те же, свой долг охрана выполнила! И первым мне ответит отец Григорий…
— Слушаемся, ваше благородие! — на одном выдохе, дружно грянули упыри, вытянувшись в струнку, — Да ты тока поосмотрительней там, батюшка наш шутить не любит. У них на Кавказе долго разговоры не разговаривают, чуть что не так — враз зарежет!
— Знаем этих орлов горных. Будет кучевряжиться — по клюву настучу и в клетку с попугаями засуну, пока по-человечески разговаривать не научится!
— Любо, — переглянулись парни, а я сунул бумагу в карман и широким шагом направился вниз по улице, через площадь по диагонали, а там уже и купол нечистого храма светился над плоскими крышами.
Обладая, по сути, тремя видами зрения (обычным, сквозь личины и «и так и сяк»), я всё равно не мог определить, к какому архитектурному изыску отнести это религиозное сооружение.
Человеческому взгляду оно представлялось стройной христианской церковью, пятикупольной, белёной, с ликом Спаса Нерукотворного над вратами, золотыми крестами и неземным сиянием. На деле, отбрасывая любые иллюзии, это была грубо слепленная коробка из неотёсанных камней, едва ли не квадратной формы, с одним входом, без окон. Никакого стиля, никаких украшений, лишь уродская металлическая конструкция сверху да витающая над всем зданием размытая зловещая дымка, от которой сразу пробегала дрожь по спине…
Когда я смотрел обоими глазами, всё сливалось и, может быть, в этом случае достигалась некая гармония — и красиво, и знаешь, что там на самом деле. Прохожие на улице не мелькали, можно было идти свободно, ничего и никого не опасаясь. Ну разве что один раз молодая красавица отчаянно швырнула на меня сверху рыболовную сеть из своего окна с гордым криком:
— А погоди-ка, казачок! Тута бабушка голодная, сама поймаю да и скушаю…
Я хладнокровно распахал сеть кривым бебутом и продолжил путь, невзирая на плаксивые вопли скандальной бабки Фроси:
— Разобидел старушку! Имущество зазря изувечил, обеда из вредности лишил, настроение на весь день ис- погани-и-ил…
Больше к моей скромной особе лишнего внимания не проявляли. А вот дальше приключения пошли косяком…
Начнём с того, что нечистый храм гостеприимно распахнул мне двери, на пороге появился пьяный отец Григорий, радостно икнув:
— Иловайски…ик…й?! Гамарджоба, генацвале!
На миг исчез внутри, а потом вновь появился в дверях. Уже с ружьём, улыбнулся во весь рот, полный неровных квадратных зубов, и преспокойно пальнул по мне в упор! Пуля сбила папаху, чудом не коснувшись макушки…
— Ай, как нэ везёт, э-э! Стой тут, бичо, никуда нэ ходи, я тебе сейчас шашкой рэзать буду! Или… ик! кинжалам, да?!
Я вдруг понял, что на самом-то деле очень хочу жить. Поэтому в три гигантских прыжка добежал до церкви и приветствовал грузинского батюшку с шашкой прямым ударом кулака в лоб! Отец Григорий рухнул без стона…
Тихо матерясь сквозь зубы, я затащил его внутрь, уложил на спину у алтаря и скептически повёл носом. Весь молельный дом буквально благоухал крепким алкоголем! Грузинская чача рядами стояла в новеньком гробу в количестве тридцати пяти бутылок, ещё семь или восемь опустошённо катались по полу. Из закуски на алтаре лежал лишь плесневелый кусок лаваша да крошки белой брынзы, вонючей до безобразия. Второй такой же гроб, но не распечатанный, мирно покоился в углу. Я пнул его ногой, судя по дзиньканью стекла, та же чача…
— Неудивительно, что тебя так развезло, святой отец, — сам себе под нос буркнул я, убрав подальше его нехилый арсенал и присаживаясь на краешек того же алтарного камня. — Удивительно другое, если мы предположим, что в зверя превращался ты, то… Ни шиша из этого не выйдет. Не может мужик за полчаса успеть так набраться, для этого и время надобно, и атмосфера, и душевный настрой, и определённая романтичность чтоб столько в одну харю выдуть. Да и говорил хищник без акцента…
Однако на всякий случай я бегло проверил всё помещение, никаких гиеньих шкур или мизинца пастушка обнаружено не было. В моё сознание настырно пыталась достучаться какая-то очень дельная мысль, но не успела. Отец Григорий поднял голову:
— Бэлка! Рыжий, наглый, юркий такой бэлка! Куда пошёл? Тут стой, меня слушай, да! Э-э, долга я бродил срэди ска-ал, я магилку милай иска-ал, но её найти… э-э, нэ лэгко…
— Где же ты, моя Сулико-о?! — вполголоса, нараспев поддержал я, и он уставился на меня абсолютно осмысленным взглядом.
— Иловайский, кинто! Маладец, что зашёл, сейчас угощать буду. Вах, какую чачу родственники прислали, садись, дарагой!
— Нет, отец Григорий, я по делу.
— Ай, абидеть хочешь, да?!
— Не хочу, но дело и вправду серьёзное. — Я помог ему встать и коротко рассказал обо всём, что произошло в доме Хозяйки, о серой гиене, о растерзанном охраннике и даже показал ему последнее донесение бедняги.
Батюшка слегка покачивался, но слушал меня очень внимательно. По окончании рассказа задумчиво стряхнул рукавом рясы крошки с алтаря и неспешно заговорил:
— Плахое это дело, грязное дело… Чумчар нэльзя пускать — зачэм пустили?! Своих нэльзя убивать — зачэм беса убили?! Хозяйка — дэвушка хароший, ресницы длинные, грудь красивый… Её бэречь нада! Ты её бэреги, тебе она верит, нам нэ верит, и эта правильна. А про список этот такое тебе скажу — мясника проверь! Тёмный он. Я тут всех знаю, все разные, кто лучше, кто хуже, мне всех панимать надо, слушать надо, советы давать, утешать даже… Этот — тёмный! В храм никагда нэ ходит, свечи нэ тушит, на иконы нэ пилюёт, падазрительно, да?
— У него была тележка трупов, — вслух припомнил я. — Под мёртвыми телами вполне можно было спрятать худосочного чумчару. Но смысл? Этот ваш Павлуша вроде не такой уж маньяк, чтоб бросаться на Хозяйку. Да и обладает ли он силой, позволяющей перекидываться в зверя…
— Ай, у него и спроси! Зачэм тут сидишь, иди давай! Шашку мою возьми, настоящая гурда! Кинжал бэри, ружьё бэри, найди злодея, будь джигитом — зарэжь его за меня!
— А вы?
— А я за тебя выпью! — честно поклялся он, протянул руку к початой бутылке и вновь рухнул навзничь. Я едва успел подхватить его, грузинский батюшка спал, аки невинный младенец, самым беспробудным образом. Добиться от него чего-то вразумительного больше было невозможно, пришлось просто расположить отца Григория на полу поудобнее, снять с пояса ключ и запереть дверь снаружи. И мне так спокойнее, и ему безопаснее, пусть проспится мужик…
Значит, следующий наш подозреваемый — местный мясник Павлуша. Надеюсь, он в этом замешан, потому что я лично с превеликим удовольствием бы его застрелил! Ей-богу!
Этот подонок-людоед с фигурой расплывшегося тяжеловеса, интеллигентскими манерами и характером обиженной девочки в прошлый раз едва не нашинковал меня топором на суповой набор, вырезку и внутренности под фарш для пирожков. Разумеется, ни на миг не интересуясь моим мнением по этому поводу! И как его после этого прикажете называть?! Подонок и есть, однозначно…
Над входом в мясную лавку висели вырезанные из жести человеческие рука и нога, крест-накрест, с надписью «Свежее мясо России». За один такой текст заведение следовало сжечь дотла вместе с владельцем. Что бы я в принципе и сделал, не появись сзади мои старательные упыри…
— Всё исполнено, хорунжий! Мы тя ещё от церкви углядели, да ты быстро шёл, вот тока-тока тут и догнали… Чего рожа-то такая злая, али отец Григорий чачей угостить пожадничал?
— Готов ваш отец Григорий…
— Ну туда ему и дорога, — сплюнул через правое плечо Шлёма. — Я ж говорил, чё казачок его грохнет? А ты — не верю, не верю! На-кася выкуси, замочил батюшку и не устыдобился!
— Да живой он! — в сердцах взвыл я. — Пьянущий в тарантас, но живой! Ещё и с порога папаху мне пулей продырявил заместо «здрасте, добрый день»!
— Это он у нас постоянно так развлекается, — облегчённо выдохнул Моня. — Как зенки зальёт, так и палит по прихожанам, хоть храм за версту обходи! Говорит потом, будто родной аул от русской армии обороняет… А нам с того легче, что ли?!
Я тоже сочувственно покачал головой, потом резко вспомнил, куда и зачем пришёл, и, пару раз бодро постучав в дверь кулаком, шагнул внутрь, не дожидаясь особого приглашения. А потом с той же скоростью выпрыгнул обратно…
— Там же дышать нечем! Сплошная мертвечина, — прорычал я, но упыри в четыре руки затолкали меня в лавку. Хорошо хоть дверь догадались оставить открытой, иначе я бы точно откинул шпоры…
— О, неужели сам Илья Иловайский вернулся? Радость-то какая! — Из-за грубого, засаленного прилавка, отложив топор и чью-то волосатую голень, встала огромная туша мясника. — Скока за него хотите, упырче?
— Мы по делу, Павлуша, — сухо откликнулись Моня и Шлёма.
— Даром, что ли?! Воистину, mirabilis,[4] да и только!
— Даром — Машку за амбаром, и то — нездорово, так как Машка корова! — Процитировав один из перлов моего денщика, я выхватил пистолет и навёл дуло ровненько между свинячьих глаз лавочника. — Здороваться не буду, не за этим пришёл, а вот палец на курке так и чешется!
— Ты чего, человече?
— Чего? Я же обещал, что встретимся!
— Гаси его, казачок, чё зря болтать-то? — деловито сплюнув, посоветовал Шлёма, — Уж больно рожа у него сытая, отожрал на спекуляциях, мясо по дешёвке отбирает, а простому народу потом в пельмени морковку подмешивает. С той кулинарии многих пучит, вон хоть Моню… Моня, скажи?
— Ты чё брешешь, зараза?! — всерьёз обиделся второй упырь, и, пока эти два умника выкатились разбираться на улицу, я сунул пистолет за пояс и продолжил допрос:
— Откуда мясо набираете, милейший, вплоть до мизинчика?
— А тебе-то что с того? Мои поставки, моя коммерческая тайна. — Павлуша начал медленно уходить за прилавок, я так же неспешно двинулся следом.
— Про чумчару с перегрызенным горлом, разумеется, слышали?
— Да кто ж не слышал?! Все наслышаны, город маленький, любые новости разносятся с газетной скоростью. — Мясник незаметно (как он думал) потянул к себе широкий нож, быстро пряча его за спину.
— А какую тяжесть тележка ваша выдерживает? Сколько в неё трупов навалить можно, особенно если надо что-то спрятать…
— Чтоб ты провалился, ищейка царская! — взревел гигант, открыто бросаясь на меня.
Я ждал этого, потому легко увернулся, ответно полоснув его по бедру кривым бебутом. Вопреки ожиданию, из раны полилась не кровь, а желтоватый жир…
— Значит, уже и своих обманываете? Честную торговлю побоку, настоящим зверем заделаться решили, думали, на вас управы нет?!
— Моё это дело, личное! Не твоё, сатрап! — пыхтел он, гоняясь за мной вокруг перепачканной кровью колоды для рубки мяса. Я не подпускал его близко, но, пару раз ныряя под руку, раскроил ему ещё колено и бок. Павлуша выл, но не отставал…
— Чумчару мне не жаль, а вот за паренька невинного да и за беса-охранника ответить, пожалуй, придётся!
— Все вы одинаковы, что на земле, что под землёй, продыхнуть не даёте! Моя она, моя, моя!
— А вот это была последняя капля. — Я подставил здоровяку подножку и, рывком прыгнув на шею, нацелил лезвие бебута прямо в жирное горло, — Ваша роковая ошибка в том, что Катеньку я никому тронуть не позволю! Если умеете молиться, то сейчас самое время!
— Ка… какую Катеньку? — еле слышно просипел мясник.
— Хозяйку вашу. Ту самую, которую вы сегодня у меня на глазах едва не загрызли, перекинувшись в гиену, — сквозь зубы пояснил я. Клинок дрогнул и…
— Чё-то мы подумали тут, зря ты его жмёшь, хорунжий, — на два голоса раздалось за моей спиной. — Павлуша, он, конечно, сволота культурная и гад, каких поискать, однако же перекидываться не умеет. Даже простую личину надеть и то не могёт…
— Но он мне сам во всём признался!
— Мы б тоже призналися при таком-то гуманном допросе, — честно откликнулся Моня, а Шлёма логично предложил:
— Давай я тут улики всякие поищу, а ты покуда его на прицеле держи. Рванётся за границу в бега — стреляй серебром в спину! Небось не промажешь…
Я встал, сунул бебут в ножны и навёл пистолет на всё ещё лежащего мясника. Тот, тихо рыча, бился лысой головой об пол…
Два дружка-кровососа бодренько обыскивали лавку, совали везде носы, подняли всё вверх дном, но ни одного отрезанного мизинца не обнаружили. Я давно притерпелся к запаху, в упор не видел, чьё мясо продаётся в лавке, и думал лишь об одном: пусть они найдут хоть что-то, что позволит мне пристрелить этого типа.
Было кристально ясно — пришить ему участие во всех вышеописанных преступлениях не удастся. Если даже упыри убеждены, что он не умеет перекидываться в зверя, то все обвинения трещат по швам. Одними подозрениями отца Григория ничего не докажешь, а Катю вряд ли обрадует, если я накажу невиновного. Тем паче что истинный злодей, уйдя от расправы, затаится, выждет время и нанесёт удар исподтишка…
— Есть! Нашёл! — неожиданно заорал Шлёма, копаясь в самом дальнем углу.
Павлуша взвыл и стал передо мной на колени:
— Нате, стреляйте! А тока моя она, делиться не буду и съесть не дам! Моя курочка-а-а…
Действительно, в руках упыря покачивалась плетёная клетка с самой обычной курицей, маленькой, тощей, полуоперившейся, фактически ещё цыплёнком. Я почувствовал, как едет ум за разум. И из-за этого столько шума, криков, бросаний на меня с ножом, безобразной драки… Из-за какой-то курицы?!
— Давно свою хохлатку мечтал завести, — всхлипывая, пустился объяснять здоровяк, — Нельзя ж без домашнего животного, а я один, ни семьи, ни друзей… Думал, вот хоть какое, а утешение. В город птицу не пронесёшь, узнают, что у меня живое мясо, — на щепки лавку разнесут! Тайно провёз, в тележке старой, трупняками кладбищенскими завалил, бес и не заметил, а тут вы…
— Верни ему курицу, — тихо попросил я.
Павлуша обхватил плетёнку руками, прижал к рыхлой груди и уселся к нам спиной.
Наверное, мне следовало бы извиниться, но, честно говоря, не хотелось ни капли. Нанесённые мною увечья никоим образом мясника не обессилили, жир не кровь, зарастёт мгновенно, а у нас, по сути, остался всего один подозреваемый…
— Где тут у вас аптека?
Из лавки вышли молча. То есть Моня и Шлёма о чём-то своем шептались втихомолочку, но я в их разговоры не лез. По идее, конечно, мёртвого чумчару могли пронести и в мешке якобы с «мукой», и завёрнутым в татарские ковры, и ещё десятком контрабандных способов, но та самая мысль, которая стучалась мне в голову с самого начала, постепенно оформилась и властно заговорила во весь голос…
Отрезанный мизинец! Кто, чем и зачем мог это сделать? Отцу Григорию оно и на дух не надо, он шашлычник, ему мякоть неси, а пальцы он грызть и с голодухи не станет — гордый, дитя гор!
Павлуша мог оттяпать мизинец мясницким тесаком, но он не владеет искусством перевоплощения. Ведь большинство здешних жителей, как я уже упоминал, носили личины, и я видел это дело насквозь. Но тот страшный зверь был реален! Никаких личин! Просто здоровущая гиена с полной пастью страшных зубов и невероятной прыгучестью. То есть мы имеем дело с вольным оборотнем, тем, кто может перекидываться в любую ми- нугу по собственной злобной воле…
— Слышь, Иловайский! А чего нам надо-то в аптеке?
— Аптекаря.
— Его знаем. Анатоль Францевич, тихий дядька, безотказный, всё книжками оккультными балуется. Ну и помогает вроде, кому яду налить, кому серебряную пулю вытащить, кому кость берцовую из горла извлечь, мало ли…
— Значит, скальпелем пользоваться умеет? — сам для себя отметил я. Упырям слово было незнакомо, но они предпочли кивнуть. После чего на нас опять было произведено несанкционированное нападение. В смысле того, что Хозяйка наверняка предупредила всех, что я под её защитой, и ни один мало-мальски разумный вампир или колдун против её слова не пойдёт. Эти были совсем не умные, эти пошли…
— Что, казачок, не ожидал и тут бабушку встретить? — Нам перегородила дорогу слаженная бригада разнообразной нечисти под руководством неутомимой сельской красавицы. В нашу сторону наставили вилы ножи, лопаты, мотыги, ножницы, пилочки для ногтей серпы, а использованные деревянные грабли вообще демонстративно бросили под ноги…
— Сдавайтесь, вас трое, а нас десять! И все проголодамшись!
— Упырей отпустите, их ведь наверняка жрать не будете? — уточнил я, потому что драться в такой ситуации глупо, я один стольких бесов с вурдалаками не заваляю, а на Моню и Шлёму надежды мало. — Вы идите, ребята, я догоню. Я быстро…
— Чего? Куда? От мы тя прям щас сожрём, будет тебе «быстро»… Обещает он ещё, охальник!
Я проигнорировал бабку Фросю и, дождавшись, пока мои упыри отойдут подальше, откровенно спросил:
— Как делить будете? Я один, а вас вон сколько. Договорились хоть кому что?
— Дык чё ж, выбрать можно? — не поверил кто-то.
— Ну да, — пожал плечами я, — Кому руку, кому ногу, кому грудинку, кому ягодицу, кому печень, кому голень со шкуркой, кому так, косточки обсосать. Только нормально договоритесь, без драки, не как в прошлый раз…
— Вообще-то дело говорит казачок, — вынужденно признала старуха, тряхнув косой до пояса. — Тока не разберу, в чём подвох…
Нечисть сгрудилась в кучку, торопливо ударившись в дебаты. Проблема усугублялась тем, что на мои филейные части разом облизывались аж восемь из десяти, на плечи шесть, а на бёдра все девять! Понятно, что просто кости не хотел брать никто, а как честно поделить одного казака на десять ртов, никто и близко не представлял. Сию математику решить можно было только одним известным способом — дракой! Бабку Фросю отпинали первой…
— Ладно, ладно, не буду мешать. Схожу пока в аптеку, проконсультируюсь насчёт пропорции головной боли поутру в отношении выпитого с вечера. Вы, как определитесь, скажите мне. А ещё лучше составьте списочек бумага всё стерпит, потому её и в сортир берут… Дерзайте!
Моня и Шлёма далеко не ушли, ждали меня на перекрёстке. Они уже попривыкли к тому, что если я где задерживаюсь поговорить с народом, так там все дебаты заканчиваются мордобитием, и особо не удивлялись. Ну разве что патологической доверчивости собственных сограждан…
— Вона на углу, у стены крепостной, аптекарский домик притулился.
Я посмотрел в указанном направлении и присвистнул: если откинуть личину, то под видом скромного особнячка в итальянском стиле стояло крепко сбитое одноэтажное здание, более напоминавшее бункер, с одним окном и надёжной дверью под козырьком. Над ней висел странный символ — змея, обвившаяся вокруг чаши. Уж не знаю, что конкретно подразумевалось там ей налито, но чувствовалось, что гадина была пьянота ещё та…
— Отлично, вот и зайдём в рюмочную. — Ступив на порог, я поднял руку постучать и замер. На дверном косяке зацепился за щепку маленький комочек серой шерсти. — А вот это уже прямая улика!
Упыри уставились на меня, потом на шерстинку в моей руке и снова на меня, уже с искренним восхищением и уважухой одновременно:
— Ох ты и догадлив, хорунжий! В один присест такое мудрёное дело распутал. От мы-то щас дружно аптекаря за пробирку стальными клещами и возьмём!
Не разделяя их здорового оптимизма, я тем не менее передал бебут Моне, он всё-таки более уравновешенная натура, а Шлёму попросил орать не переставая, вводя противника в мягкое недоумение относительно нашего психического состояния. Это можно, это по-казачьи, пластуны такое практикуют.
— А теперь постучим, вежливо-вежливо…
На стук откликнулись не сразу, наверное, с третьего, а то и с четвёртого раза, когда я уже барабанил вовсю. Наконец изнутри раздались старческие шаркающие шаги, дверь открылась, и нас приветствовал сухонький старикашка с выпирающими клыками под личиной бодрого солидного лекаря:
— Э-э, чем могу служить, дамы и господа?
— Упс… — разом стушевались мы, потому как дам среди нас точно не было — Добрый день, Анатоль Францевич, не позволите ли войти?
— Милости просим, — Он гостеприимно распахнул дверь, поклоном приглашая нас в аптеку, — Неужто ко мне пожаловал сам Иловайский? Ваше имя гремит по всему Оборотному городу, но лично видеть покуда чести не имел. Хотя наслышан, наслышан…
— Мы ненадолго, — широко улыбнулся я, взводя курок и упирая пистолетный ствол в живот аптекаря. — Не надо тратить время на фантазии, просто расскажите нам, где и почему вы прячете зверя?
— Э-э, что за… ваши действия незаконны!
— А ну цыть, трубка клистирная, пластырь перцовый, микстура бледная! — без напоминаний во всю глотку завёлся Шлёма, — Колись на месте, шприц потёртый, куда гиену рыжую сныкал? Зачем охранника безвинного завалил? Чего на саму Хозяйку своего питомца спустил? Думал, на тя уже и управы нет?! Ан хренушки! Вот они мы! И не абы как, а с уликами! Хорунжий, засунь-ка ему в длинный нос ту шерстинку, а?!
— Господа, господа, я ни в чём не виноват! — Тощий старикашка завертелся, как уж на сковороде, — Какая шерсть? Какой зверь? Всё это нелепые инсинуации, лишённые даже самой элементарной доказательной базы. Я честный гражданин и законопослушный налогоплательщ…
— Нашёл, — негромко оповестил всех Моня. — Глянь-кась, Иловайский, откуда у него такое в доме?
Перед опешившим хозяином аптеки брякнулись на пол: жестяная миска с обгрызенными краями, толстая собачья цепь, ошейник с острыми шипами и недообглоданные берцовые кости, раздробленные с одного конца мощными челюстями. Как бы ни выдавались клыки у самого Анатоля Францевича, ему такие мослы были явно не под силу…
— Будем говорить?
— Будем… — опустив голову, прошептал старик. — Я не виноват, я не хотел, чтобы так получилось… Но щенок был так мил…
Сбивчиво и неровно аптекарь поведал нам короткую, но удивительную историю. Как и многие жители Оборотного города, этот местный эскулап периодически выбирался на поверхность, приурочивая выходы в свет ко времени праздников, ярмарок и народных гуляний. Православные в такие дни особенно беспечны, а пьяные да дрыхнущие люди всегда являются лёгкой добычей нечисти.
Впрочем, сам Анатоль Францевич большой физической силой не отличался, так, открывал ланцетом кровь и тихонечко ждал, пока жертва заснёт уже навеки. Вот в одну из таких ночей, кружа поблизости от бродячего цирка, он услышал жалобный писк в кустах…
Это был детёныш африканской гиены. Видимо, малыш каким-то образом сумел сбежать от жестоких циркачей, выставлявших его в клетке на потеху толпы. У щенка была сломана лапка, он едва дышал от голода, и у меня вдруг что-то перевернулось в сознании…
В общем, старик забрал детёныша с собой, пытался выходить и откормить. То есть, по сути-то, совершал абсолютно благое дело, но, увы, организм зверёныша был слишком ослаблен, и он быстро угасал на глазах. Тогда научный склад ума аптекаря подсказал ему оригинальное, хотя и рискованное решение. Он на добровольной основе получил через знакомых кровь оборотня и напоил ею малыша. Щенок вылакал всё до капли и уже на следующий день бодренько встал на кривенькие лапки…
— Малыш рос очень послушным и милым, до определённого момента я и не предполагал, какое чудовище может из него получиться. Однако через месяц вдруг он ни с того ни с сего перекинулся в человека! В сумрачного, закрытого, злобного подростка, презирающего меня за слабость и быстро ставшего хозяином в моём собственном жилище…
Анатоль Францевич ещё как-то пытался контролировать своего питомца, сажая его, спящего, на цепь со строгим ошейником и не выпуская за пределы дома. Его власть окончательно рухнула, когда повзрослевший щенок гиены научился говорить и управлять своей силой, перекидываясь в человека в любое время по собственному желанию.
— Тогда я решился на последний отчаянный шаг — я вывел его на поверхность и дал понюхать след чумчары. Мне казалось, что таким образом я направлю его кровожадный нрав в выгодное всем направление, а заодно и сам избавлюсь от этого самодовольного хищника. Мне и в голову не могло прийти, что он умудрится найти дорогу назад, в Оборотный город…
Мы его не перебивали. В конце концов, вся эта история была банальна и предсказуема, такова печальная судьба всех интеллигентов, пытавшихся подменить домашним воспитанием истинную природу живого существа.
— Зачем он отрезает мизинцы?
— Думаю, чтобы показать мне, продемонстрировать, так сказать, свои охотничьи трофеи.
— Где он сейчас?
— Не знаю… — Аптекарь устало вытер рукавом набежавший пот и повторил: — Честное слово, не знаю, господа! Единственно могу предположить, что он всё-таки вернётся сюда, и вернётся в ближайшее время… Но скажите, Хозяйка жива? Он не причинил ей зла?!
— Жива-живёхонька, чё с ней станется, пока хорунжий рядом! — хвастливо выпятил грудь Шлёма, а Моня пустился уточнять у меня:
— Что теперь-то делать будем, Иловайский? Тут сидеть или бегать за зверем по городу? А может, попробовать ловить его на живца? Обмажем чучело кровью чум- чары да выставим на площади, он запах учует, набежит, тут ты и пальнёшь с двух стволов!
Затея не худшая, поразмыслив, прикинул я. Весь город не обскачешь, сюда он вернётся или не вернётся, тоже бабушка надвое сказала. И потом, как его здесь ждать? Устроить засаду в пустом доме за прилавком с пилюльками?
— Пообещайте мне не убивать его… — тихо попросил старый аптекарь. — Я всё понимаю, если он сам нападёт на вас и другого выхода не будет, то… Но, молодой человек, поверьте, он мыслящее существо, попробуйте хотя бы поговорить с ним. Быть может, он прислушается к словам своего ровесника, ему нравится убивать, он может стать самой надёжной зашитой города! Если же нет, что ж…
— Не, ну ты глянь, — хлопнул себя по колену Шлёма. — Сам энту заразу сюды притаранил, откормил на нашу голову, да ещё с нас же снисхождениев к нему требует, а?!
— Я не снимаю с себя вины, — тут же встал аптекарь. — И более того, готов сей же час идти к Хозяйке и всё ей рассказать!
— Она никого не принимает, — буркнул я, — Мы с ней договорились, ради её же безопасности.
— Мне и не нужна личная аудиенция. Будет довольно того, что я выговорюсь перед вратами её дворца. Все знают, что ей ведомо почти любое событие, произошедшее в Оборотном городе, потому что её «глаза» есть и на воротах, и на площади, и на крепостных стенах… Она услышит мою исповедь!
— А почему бы и нет? Вы сейчас уйдёте, не вызывая подозрений, запрёте дверь снаружи, у вашего… воспитанника ведь есть свой ключ?
— Нет, но я могу повесить его на гвоздик у двери. Никто не рискнёт тайком войти в аптеку в моё отсутствие — ссориться с единственным врачом очень невыгодно…
— И я о том же. В обличье гиены он не сможет отпереть дверь, значит, перекинется в человека, а как только войдёт, мы его скрутим.
— Но не убьёте?!
Смысла нет, — пожав плечами, пообещал я, — Нас трое, он один, свяжем той же цепью, всего-то и делов. А судить его будет Хозяйка.
— Вы очень великодушны, — дрогнувшим голосом поблагодарил Анатоль Францевич, накинул плащ и решительно вышел вон. Мы услышали, как он закрывает дверь на висячий замок и быстро удаляется по гулкой мостовой.
Мои упыри с недоумением уставились друг на друга…
— Ты-то сам себя не перемудрил, хорунжий? А ну как ему опять чё благородное в башку стукнет да предупредит он выкормыша своего, что у нас тут на него засада?
— Некого ему предупреждать. Кроме себя самого…
Моня и Шлёма вылупились на меня, словно двухдневные цыплята на маму-наседку, рекламирующую решётку гриль. Я отобрал обратно свой бебут, и хотя не был до конца уверен сам, но попробовал объяснить:
— Сказка вроде складная, однако пара моментов из сюжета выбивается. С чего бы это зверю беса-охранника рвать? Ведь не мог же он знать, что тот нам про его приёмного отца доложился. И потом, зачем ему мизинцы резать? Хотел трофей показать — да откусил бы, и никаких заморочек! А тут резаные раны, аккуратные, умелой рукой нанесённые, анатомию знающей…
— А-а… тады… А как же тогда чумчара на площадь попал?
— Да в чемодане же, — уже более твёрдо продолжил я, — Чумчара, что лежал на площади, совсем тощий. Если правильно перерезать поджилки и сухожилия, его в чемодан упаковать — как нечего делать!
Моня метнулся в соседнюю комнату, приволок большущий кожаный чемодан, раскрыл, и оба упыря, принюхавшись, признали:
— Чумчарой мёртвым пахнет!
— Вот именно. Добавьте сюда пастушка, беса и попытку нападения на беззащитную молодую девушку. По-настоящему сильных противников ваш Анатоль Францевич по-прежнему избегает…
— Дык… блин! — опять взвился Шлёма. — Чё ж мы тут сидим? Бежать надо, Хозяйку спасать!
— Выжидаем, — хладнокровно ответил я. — Пусть уйдёт спокойно, думая, что обманом запер нас. Катенька его в дом не пустит, а мы тем временем, не торопясь, выйдем через окно, обойдём злодея с тыла и как…
— Ох и хитро придумано! Вот тока… — перебил меня Моня.
— Чего?
— А ежели он к ней тоже не в дверь постучит, а, как мы, в окно?! Гиены, они ж твари прыгучие…
Я на миг представил себе эту ситуацию, потом резко вскочил, поднял над головой табурет и в два удара высадил окно вместе с рамой:
— Бежим!!!
О, как мы бежали… Или, вернее, как мы выбежали, потому что почти в ту же минуту нас остановила удвоившаяся толпа нечисти под руководством неубиваемой бабки Фроси! Сильно подозреваю, что она какая-нибудь синтетическая, ибо прибить её нереально, а остановить невозможно никакими средствами…
— От и снова пересеклися наши пути-дороженьки, казачок! От и некуда тебе скрыться! От и… А ты чё такой спокойный-то?
Я обезоруживающе улыбнулся и широко развёл руки, демонстрируя, что у меня ничего нет.
Старушка впала в панику…
— То исть бежать не будешь? Сдашься, чё ли, а? Ох не верю я тебе, хорунжий…
Я буквально светился самой нежной улыбкой, и оба упыря по бокам добавили свои неровные оскалы для дополнительного сияния. Нечисть окончательно стушевалась…
— Да ну тя в задницу, Иловайский! — сплюнув, отступила бабка Фрося. — Ить опять же обманешь небось?!
Я молча сделал два шага вперёд, отобрал у какой-то ведьмочки помоложе боевое помело и поднял на неё строгий взгляд.
— На себя потяни — вверх пойдёт, наклони вниз, а пришпорить захочешь, так колени сожми, она послушная…
— Эй, казачок, да нам-то чё делать? — с неизбывной тоской в голосе протянула бабка. — Опять меж собой драться, что ль, а?!
Нечисть устало и безутешно переглянулась, заученно начиная засучивать рукава, ей-богу, я их даже не подначивал.
— Чтоб ты опух, хорунжий! — хором пожелали все.
Их последние слова стёрло у меня в ушах свистом ветра. Преспокойно оставив Моню и Шлёму на разборки с электоратом, я отчаянно пытался удержаться на осиновом древке, запоздало понимая, что поспешил, что это непохоже на верховую езду, что у меня кружится голова и больно в… неприличном месте, потому что на помеле сучок и мне от него некомфортно!
О боже, как на них только женщины ездят?! Уверен, что надо быть просто упёртой экстремалкой-мазохисткой-извращенкой (кажется, это так звучит по-латыни?), чтоб в голом виде нестись с такой неструганой древесиной между ног за сто вёрст на ближайший шабаш к Лысой горе у Днепра…
Тем не менее мы, Иловайские, никогда не отступаем, мне дядя рассказывал. Поэтому и я держался изо всех сил, вцепившись в метлу, как навалерьяненный кот в штаны любимого хозяина, с неразумной целью, но полный бешеного самомнения!
Дрянной метёлке не хватило скорости, чтобы на полном ходу влететь в раскрытое Катенькино окошко, но вполне достало вредности, чтобы выкинуть меня туда резко подбросив задом у подоконника. Я чудом не расколотил все стёкла, рухнул на пол, два раза перекувыркнулся, сбил полку с книгами и красиво встал на одно колено, вытянув руку с турецким пистолетом.
— «Типа крутые копы»? — восхищённо прицокнула языком кареглазая красавица, с мокрой головой, от подмышек до бёдер закутанная в махровое полотенце. — А я тут душ принимаю, слышу, какой-то Ромео в окошко лезет, накинула что было, вот даже газовый баллончик с «черёмухой» для приветствия взяла, ан… нет, не судьба побрызгаться!
— Прощенья просим. — Я с превеликим трудом отвёл от неё взгляд. — К вам это… сюда аптекарь не заходил?
— Анатоль Францевич? — Хозяйка на минутку повернулась спиной и так перезапахнула полотенце, что я едва не задохнулся. — Вроде нет. А что, должен? Или я ему должна? Я в тот день пьяная была, кому чего обещала, не помню… Ой, да не красней ты! Шутка! Не было никого, и ничего не было. Нужен мне твой аптекарь…
Договорить она не успела: свет в окне заслонила могучая фигура серой гиены. Дальнейшее описываю подробно, так как весь этот кошмар навеки запечатлелся в моей памяти…
Выстрелить я не успел — прыжок зверя на девушку был неуловимо быстр, меня буквально отшвырнуло в сторону. Торжествующий хохот аптекаря заполнил комнату:
— Всё, конец власти женщины… всё! Хочу… Да на, легко!
— В Катиной руке появилась цилиндрическая штучка, из которой прыснула направленная струя мелких брызг, оросив оскаленную морду зверя.
Гиена взвыла так, что с потолка посыпалась побелка, вверх взлетели белые листы бумаги и адские псы во дворе испуганно заскулили…
— Стерва, стерва негодная-а-а! — дребезжащим фальцетом завизжал аптекарь, пытаясь стереть Хозяйкиным полотенцем жгучую жидкость.
Я вновь вскинул пистолет, и на щелчок курка зверь метнулся обратно в окно, но не успел — грохнувший выстрел заполнил помещение дымом и пороховой гарью! Когда всё рассеялось, гиены на подоконнике уже не было…
— Я попал в него, я попал!
— О да, ты попал, Иловайский, ты даже сам ещё не понял, как ты попал! — едва не задыхаясь от ярости, прорычала АБСОЛЮТНО голая Катенька.
В своём воодушевлённом энтузиазме я как-то не сразу понял, что Анатоль Францевич рухнул вниз, с мордой, обмотанной её полотенцем, тем самым, в котором она вышла из какого-то душа. В смысле из бани, наверное, но не это важно…
— Я тебя убью, — со слезами в голосе зачем-то пообещала Катя, хотя я честно зажмурился и на ощупь пытался удрать. Это удалось мне не сразу, ушибся лбом, отбил о косяк мизинец левой ноги, но глаз не открыл: себе дороже. Поверьте…
Я скатился вниз по лестнице, на ходу взводя курок второго пистолета, но, увы, ожидаемого мёртвого тела нигде на мостовой не обнаружилось. Только кровавые пятна, брошенное полотенце и три-четыре отпечатка лап, уже размазанные и удаляющиеся в направлении площади. Хреново и обидно, не знаю, чего больше…
— Уф, загонял ты нас, хорунжий. — Из-за угла едва ли не выползли умотанные в хлам Моня и Шлёма. Видок у ребят был как у скаковых лошадей, пришедших на финиш первыми, но так и не понявшими — зачем бежали? Им-то чего с этого?! А ничего, кроме физы в пене и задницы в мыле…
— Парни, куда аптекарь ушёл?
— Удрал на всех четырёх в образе человечьем! — отдышавшись, доложили упыри, — Видать, наверх ломанулся, в Оборотном городе ему теперя жизни нет!
— Его надо догнать! Где моя метла, не видели? — в порыве охотничьего азарта вскричал я.
— Ретивый у нас казачок, — подумав, заявил Шлёма, — Один раз у ведьмы метёлку одолжил, не познакомившись даже, и уже его она! Метёлка в смысле. Хотя, может, ведьмочка тоже, да тока Хозяйка заревнует…
— Кто? — не поверил я и тут же словил по башке выброшенным из окна помелом.
— Благодарствую, — только и успел порадоваться я, как из того же окна посыпались на мою бедную голову: два тяжеленных фолианта, заварочный чайник, табурет, подушка, флакон с духами, три помидора подряд, одна тарелка и красная туфелька с острым каблуком! Только успевай отскакивать…
— Я убью тебя, Иловайски-и-ий! — За подоконником мелькали мокрые Катины волосы и обнажённое круглое плечико.
— Эта точно убьёт, — предупредили Моня и Шлёма. — Валил бы ты отсель, хорунжий. Метла вывезет, гони по той же трубе, а мы прикроем!
Я даже не успел пожелать им удачи, как выпавший маленький книжный шкаф с треском накрыл Моню по маковку. Да, такая женщина в гневе просто неуправляема. Кстати, фигура у неё обалденная, надо будет непременно жениться! При случае, если повезёт и доживу, что не факт, но вдруг, мало ли…
— Держитесь, братцы! — совершенно не к месту прокричал я, ибо какие ж они мне братцы, коли упыри и кровопийцы?! А-а, неважно, единым махом прыгнув на задрожавшую от предвкушения погони метлу, я дал шпоры. Фигурально выражаясь… — До чего же любо!
Помело, словно норовистый арабский жеребец моего дядюшки (скотина, каких поискать, но я привык), споро несло меня, не спрашивая направления и не размениваясь на указания скорости, не заботясь о моём удобстве, не задумываясь о важности всего предприятия и ничего не предпринимая для ускорения всего процесса…
А смысл? Ну влечёт меня куда-то волей рока, так надо лишь поверить, что всё это в «руце Божьей», и дело с концом! Кто я такой, чтоб спорить с Божьим провидением?! Да никто! Вот и не спорю, а скромненько иду туда, куда ведёт меня неумолимая казачья судьба, настроенная на то, чтоб всегда подбрасывать детям своим самые неожиданные испытания и искушения.
В знакомую металлическую трубу я влетел практически с разбегу, распластавшись вдоль древка, как пиявка. Не особо элегантно, согласен, зато действенно и башку ни обо что не расшиб. Мелочь, а приятно! Как я вылетел наверх, уже и сам не помню, просто свежий предрассветный воздух ударил в лицо, и метла рухнула наземь, в единый миг растеряв все свои магические способности. Но худшая неприятность была в том, что на выходе меня ждали…
— Стоять, хорунжий!
Вытянутая лапа серой гиены цапнула древко метлы, резко наклонив его вниз. Естественно, что я не удержался, кувырком вылетев в мокрую траву, не успев даже понять, как угодил в столь явную, детскую засаду. Злобный хохот аптекаря, под хруст преломляемого помела, вновь взвился к самым небесам:
— Ты меня из Оборотного города выгнал, но и тебе не жить, казачок! Вот и посчитаемся за всё…
Я вскочил на колени, шаря в мокрой траве в поисках второго пистолета. По закону подлости разряженный так и оставался за поясом. Ага! Найдя второй в ямке от коровьего копыта, я взвёл курок. В предрассветной дымке уродливая фигура зверя казалась выкованной из серебра, на правом боку гиены дымилась чёрная дыра, моя первая пуля нашла цель. А вот вторая…
— Порох отсырел… — опешил я.
Да не то что отсырел, а наверняка промок насквозь, пока меня катало по такой-то обильной росе.
Дважды раздался пустой, словно бы виноватый щелчок. Я попробовал ещё раз — увы, всё безрезультатно, а лишнего времени на перезарядку никто мне давать не собирался. Пришлось браться за бебут.
— Кинжалом меня резать будешь? — явственно кривясь от боли, но всё ещё самодовольно начал Анатоль Францевич, двигаясь по кругу. — Не выйдет, хорунжий, оборотня так легко не убьёшь…
— Я всё-таки попробую.
— Попробуй, попробуй.
Его прыжок в мою сторону был стремительным, как кавалерийская атака, и, не будь он ранен, моё повествование можно было бы здесь и закончить. А так я увернулся, хоть и не в полной мере, ещё раз рухнув в траву. Зацепить аптекаря на ответном взмахе не получилось…
— Как думаешь, кто быстрее устанет, человек или зверь? — лающе хихикнула гиена.
Вопрос чисто риторический.
— Зачем всё это? Вы ведь не оборотень по природе, иначе народ догадался бы. У вас вроде всё было — приличная работа, уважение соседей, в чём смысл всего?!
— Думаешь заговорить меня, протянуть время, а потом вдруг случится чудо и из-за леса выедут ваши казаки? Не случится ничего, я просто убью тебя. Как чумчару, пастушка и беса…
Я медленно отступал ближе к деревьям, если уж драться, так не в чистом поле, а прячась за стволами сосен и берёз.
Зверь бесшумно шёл за мной, не отставая ни на шаг.
— Но в одном ты прав, Иловайский: у меня всё — было! Именно так, было. В прошлом. Я действительно нашёл этого щенка…
— Украли?
— Украл, — охотно согласился он. — Давно хотел попробовать чего-нибудь экзотического, человечина приедается за столько-то лет. Вытащил из клетки у бродячих цыган, сунул за пазуху, а этот зверёныш укусил меня за палец. Едва не отгрыз, челюсти у гиен страшные… Я размозжил ему башку о дерево и напился свежей крови, а через несколько дней почувствовал в себе пробуждение силы. Это было страшно и завораживающе…
— Вот эта история больше похожа на правду.—
Я упёрся спиной в раздвоенный ствол и понял, что отступать больше некуда.
— О, я не испытывал страха! Более того, я подошёл к своему обращению очень разумно, сам сажал себя на цепь, чуя приближение приступа, сам учился контролировать себя, не позволяя инстинкту животного захватить мой разум, пока не понял, что готов.
— К убийству Хозяйки?
— К захвату власти! — болезненно осклабился зверь. — Я вышел на поверхность и, найдя первую жертву, испробовал возможности нового тела. Пастушок умер быстро, он даже не сопротивлялся. А вот на запах его крови выполз чумчара. С ним я разделался минут за десять, поганая тварь никак не хотела умирать. Но, имея на руках два трупа, я вдруг понял, как можно посеять панику в городе…
— А мизинцы?
— Да так, мелочь, отрезал на память. Главным было избавиться от глупой девчонки и самому занять её дворец!
— Ничего не выйдет.
— Потому что ты раскрыл меня? Ха, я сумею вернуться и…
— Нет, по другой причине, — уверенно сказал я, всматриваясь за его спину. — Нельзя слишком долго гневить Бога!
Анатоль Францевич, хохоча, встал на задние лапы, и смрадное дыхание из его звериной глотки почти коснулось моего лица. Почти… Ровно за мгновение до выстрела!
— Как это… я же… всего лишь…
Огромная гиена рухнула навзничь, тяжёлый заряд серебра выгрыз страшную рану в затылке. Прохор редко промахивается, в этом плане мне с денщиком невероятно повезло.
— А ну, ваше благородие, снимите меня отсель! И я ещё дядюшке вашему на такое самоуправство пожалуюсь. Ушёл один, ни слова ни полслова, молчит как корова! На эдакого волка с ножом без толка, вам как вода с гуся, а с меня шкуру спустят!
Ну не во всём повезло, конечно: не люблю, когда сочиняют критические стишки в мой адрес. Зато охота на оборотня по-любому удалась на славу! Мы с трофеями!
…Расписывать, как вернулись в село, волоча, словно бурлаки, холодное тело зверя, и какой фурор произвели на своих станичников и местных жителей, уже как-то и нескромно.
Плохо, что старый казак и вправду наябедничал дяде, тот наорал на меня и отправил чистить конюшню. Так что я, злой и невыспавшийся, корячился с лопатой и вилами до самого вечера.
А ночью под окошко припёрлись два лысых упыря, оказывается, ключ от нечистого храма отца Григория так и остался у меня в кармане… Пришлось вернуть.
И кстати, про Катеньку, в полотенце и без, я рассказал дяде Василию Дмитриевичу. Он меня одобрил. Улавливаете, в чём суть? Вот вернусь к ней и сделаю предложение! А если она за меня не пойдёт, так там же при ней и умру!
Самое хреновое, что я заранее знаю её ответ, и он меня не радует…
.. Два дня отдыха. Ей-богу, на этот раз всего два! А если быть абсолютно точным, то полтора с хвостиком, или нет, без хвостика.
Короче, пока я отрабатывал своё на конюшне, мой милейший денщик воодушевлённо расписывал в гжельской манере, синим по белому, каждому желающему, как мы завалили оборотня и какой я наипервейший харакгерник на весь Дон!
И ладно бы просто трепался, без задней мысли, для души, так нет, он же у нас народный поэт, ему верили! А он…
— Иловайский, хлопчик, всех вампиров топчет! С одного взгляда угадает гада! Судьбу предскажет, на вора укажет, нагадает деньжищи, корову отыщет, от болезни избавит, жениться заставит да всех одной фразой сбережёт от сглазу!
А вот теперь хоть на минуточку бегло представьте себе, какое брожение умов началось на селе после такой вот ненавязчивой рекламы? Представили? Ну вот оно и начало-ось…
Наутро к дядюшкиному крыльцу выстроилась внушительная делегация жителей Калача и трёх близлежащих сёл, с курицами, яичками, копчёными окороками, салом и пирогами. И все, все (!) требуют «Христа ради, выдать им на часок Илюшеньку, пущай уж со всем старанием людям посодействует, не забесплатно же, понимание имеем, не в лесу живём, небось уважим, чем имеем…»-
— Иловайски-ий! А подать его сюда, шалопая эдакого — генеральским голосом орал мой дядя Василий Дмитриевич, едва ли не по пояс высунувшись в окно, — Вот я ему покажу, как людям головы морочить, как звание казачье срамить, как…
Помилосердствуй, ваше превосходительство! — падая на колени, вопило трудовое крестьянство. — Дозволь племяннику своему хоть тётке Дарье погадать, уж сорок пять лет замуж выйти не может! А дед Трифон ещё по прошлому лету в поле бутыль самогонную ведёрную закопал, всем селом без толку ищем! У Спиридоновой младшенькой кой-где свербит, так не бес ли? А у кузнеца жена тока дочек рожает, да все не в отца, может, подмогнёт чем, а?!
Дядя ругался матом и вновь требовал подать меня в любой степени прожарки, ему уже без разницы. Казаки тишком провели лошадей по двору, типа на водопой, и я, прячась за кобыльим крупом, ужом ввинтился в двери…
— Звали?
— Звал?! — Генерал Иловайский 12-й с трудом повернул в мою сторону голову и снял со лба белую мокрую тряпочку. — Ты чего ж мне тут за народные волнения устроил, сукин сын? Ты почто безобразия творишь, балбесина неудобоваримая? Ты с какого опохмелу мне весь полк в балаган цыганский превращаешь, фокусник недоделанный?!!
— Да я-то при чём? Они сами пришли! Мне что, папаху на глаза надвинуть, чтоб не признали?!
— Да хоть паранджу турецкую нацепи! — праведно взорвался дядя. — Сей же час на улицу выйдешь и скажешь всем, что нет в тебе никакого дарования, что на замужество гадать не умеешь, что пропажи отыскивать не обучен и чтоб все по домам шли, а о чудесах Богу молились!
— Со всем моим удовольствием, — от всей души поклонился я. — И кстати, вам бы вечор из хаты не выходить — дождь будет, трубку курительную не ищите — она за оттоманку упала, полковой писарь водку ночами глушит, а депеша о награждении вас золотой табакеркой от государя императора прибудет с минуты на минуту…
Оттарабанив вышеуказанный текст, я на мгновение даже стушевался, потому что и сам ни за что бы не смог объяснить, с чего всё это стрельнуло в мою бедную голову. Но раз прикусить язык вовремя не успел, то лучше честно дождаться разноса.
— Издеваешься, значит. — Дядя медленно встал, демонстративно, одной могучей рукой взметнул оттоманку к потолку и… замер. Резная трубка с длинным пожелтевшим чубуком из слоновой кости валялась на полу.
Я тихо выдохнул…
— Откуда узнал?
— Само в уме проявилось.
— Чудное дело. — Дядя поднял трубку, повертел её в руках и задумчиво уставился на меня. — Что ж, испытаем тебя, хлопчик. Вот ежели через пять минуточек курьер с подарком царским не появится, быть тебе поротому! А если…
— Василий Дмитриевич, туточки гонец до вас! — радостно доложил ординарец, распахивая двери.
— Зови, — разом осипшим голосом попросил наш генерал.
В горницу величаво шагнул высокий офицер курьерской службы.
— Ваше превосходительство, уполномочен передать вам лично ценную бандероль от его императорского величества!
— Премного благодарен… Простите, что встречаю не при полном мундире, но… Да вы присаживайтесь, я вот сейчас велю самовар поставить, или водочки с дороги?
— Не откажусь, — охотно кивнул офицер, вытаскивая из-под плаща небольшой бумажный свёрток, перевязанный голубыми лентами и запечатанный сургучом с царскими орлами.
— А-а… что там? — как бы невзначай спросил дядюшка, косясь в мою сторону.
— Вообще-то нам об этом знать не положено, — тонко улыбнулся в усы посыльный и доверительным тоном добавил: — Думаю, там табакерка, из червонного золота, с эмалями и вензелем. Мы уже четыре таких развезли, как знак высочайшего благоволения…
— Ну да, ну да, такая честь, — совершенно потерянно пробормотал дядя и, вновь обратив ко мне взор, обиженно рявкнул: — А ты чего тут застрял, хорунжий? Марш службу исполнять!
— Да как же, ваше превосходительство, — невинно вытаращился я. — Стало быть, порки сегодня не будет?!
— Какой порки? — не понял офицер.
— Пошёл вон, Иловайский…
— Да на конюшне же, плетьми, как обещалися, — с самым скорбным лицом пожаловался я курьеру. — У нас ведь начальство строгое, чуть что не так, ложись на лавку да заголяй задниц…
— О-оу?! — чуть покраснел посыльный, а дядя, едва не скрипя зубами, не погнушался самостоятельно вытолкать меня взашей:
— Вон! Сгинь с глаз моих, язва желудочная! Орёт тут на всю ивановскую, позорит меня перед государевым человеком…
— А порка как же?
— Пошёл во-о-о-он!!!
— В смысле зайти через часок или подождать вас на конюшне? — смиренно полюбопытствовал я. И кстати, очень вовремя успел выкатиться за дверь, не дожидаясь, пока в мою голову полетит бандероль с царским подарком.
Уф! Первые две минуты я даже успел погордиться очередной маленькой победой. Всегда греет душу, когда в споре старшего и младшего верх берёт подчинённый. Это мелочь, но ведь согласитесь, приятно до жути…
У кого был или есть старый родственник-генерал, меня поймут. Я люблю дядю, но изводить его не перестану хотя бы из принципиальной заботы о его сердце. Оно же без меня будет биться ровно и хило, а со мной сплошные стрессы, скачки давления, переживания, жизнь бьёт ключом и не даёт стариться! У него просто нет на это времени, пока я рядом…
Ну и практически сразу же, словно бы в наказание за мою гордыню, я столкнулся нос к носу со старостой села Калач. Дородный такой дедок в новеньком армяке с начищенной бляхой и с густой бородищей в стиле «бурелом». В двух-трёх местах намертво запутались сломанные зубья от расчёски, а подстригали её явно не чаще раза в год, и только кровельными ножницами.
— Слыш-ко, козачок, — с окающим вологодским акцентом обратился он, цепко ухватив меня за пояс. — Ты, случаем, такого Иловайского не знашь ли?
Знам, — привычно переходя на крестьянский диалект, сориентировался я. — Кто ж его не знат?
— Добро, — Из хватки могучего старца не было никакой возможности вырваться. — Ужо укажь нам на него, так я те рюмочкой отблагодарствую!
— Оно ж святое дело, коли рюмочкой. — Я решил почти не врать, почти. — Да тока Иловайский — энто ж сам енерал будеть! До него небось спроста не проскочишь…
— А ты уважь обчество, да и проскочи! Дескать, дожидаются его суда да совета, пущай и он свою персону добрым людям явит, не погнушается!
— Ну-у… — замялся я. — А нельзя ли поперёд рюмочку?
Староста кивнул кому-то из толпы, и селяне мигом налили мне гранёный стакан самогону. То, что доктор прописал! Оставалось выпить, не умереть и на секундочку вернуться назад, дабы смачно дыхнуть дяде в нос в присутствии офицера курьерской службы. После чего под громогласный мат-перемат грозный ординарец вынес меня за шиворот и при всём честном народе вышвырнул со двора!
— Ох и грозен энтот Иловайский, — крестясь, прогудел староста из бороды. — Однако ж ништо, покуда тут потопчемся. А козачка жалко-о…
Свобода! Я счастливо сбежал к нашим, весьма довольный собой. Полк находился на законном отдыхе перед очередным походом. Погода баловала, перебоев с харчеванием или амуницией мы не знали, местные относились к нам по-божески, все возникающие недоразумения решались мирно. Одного шибко умного (но неловкого) казака выпороли нагайками за кражу курицы у попадьи, да ещё двум хлопцам помоложе пришлось-таки жениться, у девок оказалось много родни — и все с вилами.
Не дожидаясь, пока кто-нибудь из есаулов припряжёт меня к общественно полезной деятельности, я быстренько умёлся на конюшню, снял там лишнюю форму, оставшись в шароварах да белой рубахе, забрал из стойла араба и отправился купать его на ближайшую отмель.
«От начальства далеко, так и дышится легко!» — обычно балагурит Прохор, но даже верного денщика я сейчас не хотел бы видеть. Уж слишком многое на меня навалилось, я сейчас имею в виду этот смутный дар предвидения. Ведь я буквально только что без всякой подготовки, стопудово угадал всё, что должно было произойти. И оно произошло! Как, почему — не понимаю, будет ли ещё — знать не знаю, что с этим теперь делать — вообще ума не приложу!
Если с кем и требовалось поговорить, так разве что с белым арабским скакуном. Он хоть перебивать не будет и с советами лезть тоже…
— Ну что, брат мой непарнокопытный? — Я ввёл довольного жеребца по колени в тёплую донскую воду, пригоршнями поливая ему бока. — Сам видишь, до чего нас довели твои дурацкие забеги с того раза… Чего смотришь? Не я виноват, а ты! Ты меня сбросил и дозволил увести себя под землю кровососам-конокрадам. За тобой я был вынужден спускаться туда, где мне плюнули в глаз, а в результате и началось всё это безобразие. Кого надо наказать, а?
Араб испуганно прижал уши, покаянно опустил голову, сделав вид, будто чувствует себя страшно виноватым и полон раскаяния вкупе с желанием загладить и искупить…
— Ладно, хватит ваньку валять, всё равно я твоей хитрой морде ни на грош не верю. Думаешь, я не слышал, как ты мне вслед из конюшни ржал издевательски, стоило отвернуться? Что молчишь, не было такого? Было! И главное, что другие кони тебя поддерживали, словно бы зная, над чем ржёшь! Разболтал небось?
Дядюшкин конь сделал круглые глаза, честно изображая чересчур искреннее недоумение. Вот ить подлец обаятельный..; Зуб даю, что разболтал, ну не может надо мной ни с того ни с сего потешаться вся конюшня — от молоденьких кобыл до старых меринов…
Я отвесил скакуну лёгкий подзатыльник, он насмешливо фыркнул мне в нос. Ну и как на такого можно всерьёз сердиться?
— Эй, казачок, что ж ты с лошадью разговариваешь, ты бы со мной поговорил, — мелодично раздалось слева, и, обернувшись, я увидел выглядывающую из воды девушку.
Обычная речная русалка, каких много, — белая кожа, дворянские черты лица, покатые плечи и восхитительная грудь, заманившая в глубокий омут уже не одного раскатавшего губы бедолагу. Это если смотреть обычным человеческим взглядом, но я-то мог её видеть и по-другому…
— Пошла прочь, шалава!
— А-ах… — Русалка картинно опрокинулась на спину, подняв тучу брызг и демонстрируя налитое девичье тело, облепленное мокрой рубашкой. Типа так соблазнительнее…
— Плыви отсюда, кому сказал! — уже значительно строже прикрикнул я. — Знаем, как вы мужиков в воду тащите, глазки строите, ресничками хлопаете, сиськами трясёте, и вот пошёл он, сердешный, за рыбьими поцелуями куда поглубже. Да только я твою личину насквозь вижу!
Неужто?! — сразу вскинулась она, — И чем же я не хороша, не прекрасна, лицом али фигурой не задалась? Или в ласках моих сомневаешься, так ты хоть руку сперва протяни, сам пощупай, где да как…
Ага, делать мне больше нечего. Иным зрением я отлично видел старую, рыхлую бабищу с сомовьим ртом, блёклыми, как у воблы, глазками, двумя длиннющими грудями, которые она попросту забрасывала себе за спину, и потёртым щучьим хвостом. Потому и о личине позаботилась на славу, видать, не одну девку утопила, прежде чем такой образ себе определила…
— О чём задумался, казачок? Да ты не думай, ты ко мне иди, уж я твои думки нежностью развею, я в ласках горяча-я… буль-бульк!
Пользуясь тем, что русалка подплыла поближе, мой араб просто поднял переднее копыто и аккуратно наступил ей на темечко. Не убил, разумеется, он хоть и скотина, а не зверь. Так, притопил носом в иле. Слегка, чисто в воспитательных целях.
Я одобрительно похлопал его по крутой шее, вспрыгнул на мокрую спину, и мы лёгкой рысью вернулись в село. Не получившая добычи прекрасная русалка грязно ругалась нам вслед, отплёвываясь песком и ракушками…
У конюшни меня ждал Прохор. Денщик заботливо принял коня, а мне велел немедля отправляться к дядюшке:
— Иди, не бойся, зазря не беспокойся. Ругаться не станет. На службу поставит. Глядишь, к своей чести, заслужишь и крестик!
— Прохор, я на награды не ведусь, ты же знаешь. Что у него там с народом получилось?
— Да разогнали всех, — подмигнув, широко улыбнулся денщик. — Василий Дмитриевич в настроении был, ему, вишь, от самого императора какую-то цацку золотую пожаловали. Так он, в душевнейшем расположении, и не стал никого взашей посылать. Самолично вышел, всех выслушал, а опосля уж…
— За нагайку?
— Ну не без этого, — пожал плечами старый казак, разворачивая меня в нужную сторону. — Да ведь сам ввдал небось, стояли там двое-трое шибко озабоченных. И то им поведай, и об энтом расскажи, и от бед грядущих избавь, и корову подари, а кого и приласкай со всем мужским старанием… Деревенские бабы крепки, как ухабы, им всё видней, они ж как репей! Прилипнут к штанам и орут: «Не отдам!»
В принципе большего мне сейчас знать и не надобно. Дядя выкрутился, теперь моя очередь. А в этом деле у меня, как ни верти, огромный опыт, нахватался за службу, знаете ли…
Усатый ординарец ждал у входа весь на нервах и дёрганый, как кукольный Полишинель на ниточках во французском театре марионеток. Но при всём при том злой, как среднерусский чёрт!
— Где тя лешие за химок носят, морда Иловайская?!!
— Хм, а дядя в курсе, что у него та же фамилия? — словно бы невзначай уточнил я.
— Ох и нарываешься ты, хорунжий, — едва не поперхнулся ординарец. — Ведёшь себя круче самого государя, а эполеты, поди, поскромнее носишь. Бают, характерник ты?
— Всё возможно, чуден мир божий и неисповедимы проявления его, — значимо ответил я, подняв вверх большой палец.
Ординарец нехотя перекрестил меня и пропустил к дяде. А уж тот ждал меня едва ли не с распростёртыми объятиями…
— Ну заходи, заходи, Иловайский, сукин ты сын! Настал твой час, долго я терпел, но ныне нет моей мочи! Что ты там с народом сельским учинил, злодей мой единоутробный, а?!
Вот тут, конечно, дядю бы следовало приостановить, уж кем-кем, а единоутробным родственником он мне ни разу ни в какие ворота не являлся. Однако, когда у него в руке нагайка, особо разводить филологические дебаты как-то не слишком разумно…
— Видит бог, я с местными и близко не якшался! Ну подошёл ко мне их староста, спросил, кто тут Иловайский? Естественно, я сказал, что вы! Как можно указывать на себя, если рядом мой непосредственный начальник и глава нашего рода, логично же?!
— А то! — Дядюшка так ловко взмахнул плетью, что я и опомниться не успел, как словил хлещущий удар по бедру. Больно-о-о, жуть! — Вот мне-то удивления было, когда они меня «молодым казачком» назвали да в ногах валяться начали, об услугах умолять… И каких?! Нечисть овинную забороть, пропажу вернуть, от прыщей избавить, дуре одной, восьмидесятилетней, забеременеть помочь! Дескать, всем селом стока лет и так и эдак старались, а никак, вот к Иловайскому пришли чудес просить…
— Но я-то здесь при чём?! Я их звал? Я, вообще, себя на людях никак не рекламирую, а уж за таким, прости господи, умением… Деньги предлагали хоть?
— А то! — опять нездорово хихикнул дядя, покручивая плетью уже всерьёз. — Целый рубль целковый по пятакам насобирали, да отдадут через девять месяцев, чтоб результат с гарантией. Ну-ка поворотись сюда, чудотворец!
Два раза я увернулся, на третий он меня достал, и ох как доста-ал… Горница-то маленькая, особенно убегать некуда, двери ординарец держит, а сдачи дать нельзя — он старший, он не бьёт, он учит.
— Да за что ж на меня-то такие напасти?! Это всё Прохор, с непонятного энтузиазма, пел на всё село, что «Иловайский, хлопчик, всех вампиров топчет!». Откуда он это взял, с какого бодуна, когда я при нём хоть одного вампира потоптал, как петух курицу… Ай! Ну больно же!
— А то! — Дядюшка, похоже, увлёкся. — Подзатыльники тебе уж не по чину давать, а задницей Богу не молиться, по ней можно! Будешь ещё чудесами хвастать? Будешь казачью честь на смех выставлять? Будешь из меня на старости лет шута горохового строить?!
Я совершил абсолютно нереальный акробатический трюк, с разбегу, рыбкой выпрыгнув в окно, чудом не свернув шею и удирая через двор едва ли не на четвереньках.
— Иловайский, вернись! Я с тобой ещё разговор воспитательный не закончил! — орал вслед мой знаменитый родственник, но мне показалось правильнее мягко прекратить наш непродуктивный диалог. Слишком уж рука у дяди тяжёлая, и разумные аргументы он не всегда воспринимает с должной адекватностью и уважением к мнению оппонента…
Приходил в себя уже на конюшне, почёсываясь, морщась и строя планы мести. В первую очередь, конечно, болтуну Прохору, во вторую… тоже Прохору! Это он во всём виноват, с его подачи началась вся эта безумная свистопляска. «Иди, не бойся, ругаться не будет, службу даст, крест Георгиевский заработаешь…» Ага! Заработал! И не один, аж на груди не умещаются, пришлось спину подставлять! Припомню я ему это, ох припомню…
Арабский жеребец, чуя мою печаль и запах боли, осторожно теребил плюшевыми губами мой рукав и сострадательно вздыхал, пару раз кивая мне умной мордой в сторону кормушки с овсом — дескать, угощайся, брат, заедай горе…
— Чего приуныл, сокол ясный с мордой красной? — весело раздался неунывающий голос моего денщика. — Поднимайся-ка, ваше благородие, Василий Дмитриевич кличет!
— Виделись, — сухо ответил я. — И уже обо всём побеседовали, я полон впечатлений, добавки не надо, и так даже на соломе сидеть больно…
— Да уж так Господь судил — солнцу сиять, облакам летать, птицам петь, а казаку терпеть!
— Спасибо, утешил. То есть все претензии за сегодняшнюю порку в письменном виде самому Господу, так, что ли?!
— Ну извиняй, хлопчик, — наконец снизошёл денщик. — Я ж не ведал, что генерал на тебя так неровно дышит. Однако всё, отпустило его, выкричался уже, пойдём, видать, и вправду служба ждёт.
Я тяжело вздохнул, но встал. Служба есть служба, от неё у нас прятаться не принято, остальные казаки не поймут. А человек при всей своей индивидуальности существо стадное, мне без полка тоже никак, значит, надо идти…
Прохор на всякий случай контролировал (конвоировал) меня на шаг позади, чтоб не сбежал. Нёс всякую пургу, пересказывая в своей манере последние деревенские новости. В моей ответной реакции он не нуждался, ему доставляло явное удовольствие слушать самого себя. Счастливый же человек, всему умеет радоваться…
— А дядя ваш бровями грозен, кулаками серьёзен, как встал на крыльцо да побагровел лицом — кто близко стояли, так и отпали, а кто далеко сидели, головой поседели! Ну дык бабы-дуры, никакой культуры, орут на генерала, трясут чем попало, а он ить в тех годах, когда и рад бы, да не ах… Вот пришлось ему каждую третью вразумлять плетью! А кто и рады, им того и надо…
Вот в этом он весь. Вроде бы уже пожилой человек, в отцы мне годится, но при этом сочиняет скабрёзности на каждом шагу без стыда и совести. Ему оно дико нравится, меня ничем не раздражает, а если кого из местных что не устраивает, пусть рискнут сказать ему в лицо. Наш полк здесь ещё с месяц смело квартирует, все верхами, все при саблях и с пушками, друг за дружку стоять умеют, так что и у сельских особо лезть с комментариями — дураков нет, тоже соображают…
Дядя ждал меня в горнице, полулёжа на всё той же оттоманке и с задумчивым видом поигрывая подаренной самим государем императором золотой табакеркой. Меня он встретил вполне приветливо, словно не гонял нагайкой какой-нибудь час назад.
— Иловайский? Заходи давай, чего в дверях мнёшься. Дело до тебя имеется…
Я молча прошёл на середину комнаты, козырнул и выпрямился в ожидании начальственных распоряжений. Ну и прикидывая на всякий пожарный пути возможного отступления, хоть через то же окно.
— Бумагу тут интересную принесли, прямо на французском, а ты вроде языком их лягушачьим владеешь?
— Ну не так чтоб в совершенстве, однако книги на языке Вольтера и мадам де Сталь я читаю. Уж больно сентиментальные романы у них хороши, и интимностей много, наши про ЭТО писать покуда стесняются.
— Иди сюда, не жмись, не покусаю. — Дядюшка протянул мне обрывок нашей самопальной топографической карты, сплошь испещрённой небрежной скорописью по-французски.
— Что это?
— А пёс его знает, староста передал, кто-то из крестьян местных давным-давно у пленных парижан на руки получил за одну буханку хлеба. Вроде как там какой клад закопан, из тех обозов, что Наполеон безбожный из сгоревшей Москвы вывезти пытался. Можешь разобрать, чего там накорякано?
— Ну… — Я бегло просмотрел документ и должен был признать, что некие намёки на клад здесь действительно присутствовали. Надо разобраться, конечно, но… — Можно я спокойно посмотрю?
— Валяй, — охотно согласился генерал, — А только если чего серьёзного надыбаешь, так сразу мне дай знать. Сокровища Наполеона надобно назад в Россию вернуть, не дело им в земле таиться, и ты мне здесь наипервейший помощник! Улавливаешь ли?
— Улавливаю, — задумчиво вздохнул я, пряча карту за пазуху. — К вечеру явлюсь с докладом. Только тут половина букв водой размыта, что пойму — расскажу, чего не разумею — уж простите великодушно. А вы, дядюшка, хотели бы, чтоб я уже с утречка с полной телегой сокровищ явился?
— Да, — честно признал он. — Да чего тянуть-то? Ежели карта серьёзная и впрямь там кое-чего полезного позакопано, так кому, кроме характерника, в том разбираться? Вот и берись. Это твоя служба, исполняй, хорунжий!
— Слушаюсь и повинуюсь. — Я изобразил турецкий поклон, поочерёдно касаясь ладонью сердца, губ, лба, и посыл всяческой благодати к собеседнику.
— Иди, — вежливо попросил дядя.
— Но…
— Иди, — ещё вежливее, но уже с нажимом добавил он, — Я тя знаю, раз в дверях застрял, значит, опять какую гадость сморозить хочешь. Иди от греха подальше…
Мне не оставалось ничего, кроме как выместись из горницы. Обидно, но на этот раз последнее слово осталось за ним. Не всё коту масленица, а дьяку попадья, бывает, что и поп не вовремя вернулся…
Я шагнул было за ворота, но тут же дал задний ход, там взад-вперёд чинно маршировали местные жители, пытливо выясняя у случайно проходящих казаков: «А не ведаешь ли, служивый, который тут молодой Иловайский, негенерал?» Прямо на моих глазах два сотника вполне подробно описали мою внешность, так что проскользнуть незамеченным не удалось бы, какой ветошью ни прикидывайся. Придётся до темноты торчать у дядиного порога, сюда они не сунутся, побоятся…
Я вольготно уселся прямо на крылечке, развернув перед собой относительно небольшой кусок плотной жёлтой бумаги. Итак, что мы имеем? Часть самодельной карты с изображением столбовой дороги, поворотом Дона, тем же самым селом Калач, включая три или четыре крупных хутора, перелески, кладбище, испещрённое стрелками, какие-то цифровые коды и невнятный текст на французском. Многие буквы и даже слова уже не читались, видимо, карта долгое время просто валялась на земле, палимая солнцем и поливаемая дождями…
Пожалуй, единственное, что можно с уверенностью прочесть, так это «…в Россию был авантюрой, армия… идти с золотом… вынуждены зарыть его… баскское заклятие на крови… больной зуб… демоны всегда голодны…». Всё остальное сплошные обрывки и догадки. Вот ещё нарисованы могилы с крестиками, предположительно кладбище. Большего ни от текста, ни от рисунков не добиться. Ну, дураку понятно, нам надо идти на кладбище и копать там, но где? Разрывать могилы нам сельчане не позволят, нарвёмся на очередной крестьянский бунт. А по ночи все местные сами на погост с лопатами рванут, ох и веселье будет, они ж до рассвета всю территорию по два раза вскопают — хоть засевай потом, чтоб даром не пропадала!
Дядюшкина загадка оказалась не такой простой. Как вообще французы сюда попали? Наполеоновская армия уходила совсем другим маршрутом, через сожжённый Смоленск, так чего эти уланы забыли в наших донских степях? Они же казаков боялись как огня! Странно, непонятно и подозрительно…
— Об чём призадумались, ваше благородие? — дружелюбно прогудел Прохор, заглядывая в ворота, с большим холщовым свёртком в руках. — А я вот пирожков вам горячих доставил, хорошие пироги тутошние старухи пекут да отдают за копеечку. Ужо побалуетесь домашним-то…
— Садись. — Я подвинулся, точно знаю, что без меня он не ел. — Разворачивай, прямо тут и отужинаем.
— А в хату?
— Дядя не в настроении.
— Бывает такое, — Мой денщик не чинясь уселся рядом, вдвинув меня своей широкой спиной едва ли не в перила крыльца. — Вот, с картошкой да капустою, тёплые да вкусные, с пылу с жару, каждому пару! Не обляпайтеся, жирные, как немки…
— Кто?! — Я клацнул зубами и чуть не обжёг язык, откусив слишком большой кусок, потому что такой комплимент пирожкам слышал впервые.
— Да немки же, те, что в Германии проживают, — не смущаясь, объяснил Прохор, почёсывая бороду. — Уж я-то их навидался по молодости, когда австрияков били. Смешливые бабы, белобрысые, толстые, с грудями да бёдрами, соблазнительные до крайности. У нас в полку потом многие казаки по-немецки разумели: «я, я!», «майн готг!!» и «дас ист фантастиш!!!»
Угу, ну хоть теперь понятно, откуда мой дядюшка так хорошо «знает» немецкий. Мы душевно посидели, слопав всё под интимные воспоминания моего болтливого денщика, щедро подправившего сонную кровь Европы в полюбовнейшем соглашении, потому как лет эдак тридцать назад он был красавец хоть куда, хоть когда, хоть где и хоть как!
А после еды, вытерев жирные руки об сапоги (пусть блестят!), я поделился со старым казаком своим новым служебным заданием. Прохор выслушал меня чрезвычайно серьёзно. Я, кажется, уже не раз упоминал, что он всегда верит в меня больше, чем я даже сам. Это стимулирует, честно. К тому же именно ему, как человеку более опытному, и пришло в голову правильное решение…
— А может, тебе, паря, у Хозяйки совета попросить? Она вроде как девка неглупая, чародействам хитрым обучена, премудростями книжными владеет, да и в твою сторону не сердито глядит. Дорогу-то знаешь, поди?
Знаю, ещё бы не знать… В Оборотный город ведёт множество путей, лично мне были известны сразу два — через кладбище и около леса, под могилой неизвестного почтальона. Даже не скажу навскидку, какая удобнее, у каждой свои плюсы, свои минусы.
Путь через кладбище покомфортнее, переходы красивые, вид на город тоже, но топать долго. Если воспользоваться могилой почтальона, то там добираешься за одну минуту. Короткое головокружение с приступом клаустрофобии и матюками во время перелёта в металлической трубе — и всё, почти сразу же пограничная арка, и вот он, Оборотный город!
Да и вопрос-то, по сути, не в этом, а в том, что на этот раз меня туда не приглашали. А незваный гость у них не хуже татарина, но куда вкуснее…
— Ладно, схожу, — решился я. — Ты только дядюшке не говори, у него и так за сегодня стрессов по церковную маковку.
— Верно, сами сходим.
— Я один быстрее обернусь.
— Ага, как же! Козлёнок как от мамки отлез, так пошёл в лес, себя показать, волков напугать, маленькими рогами да пустыми мозгами… Вместе идём али никак!
Короче, препирались мы на эту тему не менее получаса. Посредством железной логики мне удалось разбить в пух и прах все его жалкие аргументы, доказать абсурдность притязаний и даже ненавязчиво указать на узость его старорежимных взглядов. Ему оставалось лишь вынужденно кивать под неумолимым напором моих утончённых доводов. А в результате, конечно, пошли вместе. Куда он меня одного отпустит…
Дядю тревожить смысла не имело — вернёмся, доложимся. Пока окончательно не стемнело, пошли через лес, пистолетов не брали, только сабли, я, правда, на всякий случай сунул за пазуху завёрнутый в тряпицу сухой паёк — варёное яичко, шматок сала, краюху хлеба, пару-тройку сушёных тарашек и луковицу. Зачем — не знаю. Не себе же — я сыт, не Прохору — он тоже, не Катеньке — ей всё-таки поизящнее гостинцы нести надо: торты, ананасы, кремы разные. А это так, самое простое, ну вдруг опять за стол пригласят, что ж у меня вечно с собой ничего?! Уже перед отцом Григорием неудобно, хоть он и нечисть поганая…
От того памятного места, где мы охотились на зверя и где моего денщика так ловко приложили по затылку мои же знакомые деятельные упыри Моня и Шлёма (не худшие парни, хоть и кровососы отпетые, ну да в этом им Господь судья, а у меня других забот полон рот), могилу безвестного почтальона нашли быстро, а пару раз потыкав в рыхлую землю саблей, обнаружили и металлический люк.
— Ну вот он, вход, — лишний раз зачем-то объяснил я, когда мы общими усилиями откинули крышку.
Чёрный зев трубы так откровенно манил нырнуть в его прохладу, что напрочь отбивал любое желание спускаться. Может, мы всё-таки погорячились и как-нибудь сами с этой картой разберёмся?
— Тесновато будет, — с сомнением пробормотал плечистый Прохор, разглаживая усы, — Ты, хлопец, когда сам туда лез, не робел?
— Не-а, — пришлось соврать мне. — Чего ж робеть-то, всех делов на два поворота, один раз винтом закрутило, один подкинуло, да и на месте!
— Ну так давай первым.
— Запросто!
— Чего ж встал?
— Просто… на небушко полюбоваться, — тихо вздохнул я, — А то мало ли когда ещё его увидим. Там, под землёю, тоже свой свет есть, но всё равно не то, не та атмосфера, во всех смыслах не та…
— Эх, ваше благородие, — с пониманием откликнулся мой задумчивый денщик, — И смерть не сладость, и гроб не в радость, кто поплачет, а кто и иначе, помянуть казака честь не велика — перекрестится случайный прохожий, вот тебе и Царство Божие…
— Так, стоп, всё! Перейдём на более жизнеутверждающую тему, например, как весело лететь в трубе. Я — первый! И пожалуйста, не забудь, Прохор, крышку за собой прикрой.
— Добро, — пообещал он, помогая мне спуститься в трубу и для пущей надёжности пристукнув меня тяжёлой рукой по папахе.
Я даже ахнуть не успел, как оказался внизу. Давненько мне не придавали ускорения таким внушительным подзатыльником, вот сейчас он спустится, и мы тут на месте серьёзно побеседуем о субординации.
Я огляделся. Вроде на первый взгляд никто из засады на спину бросаться не собирался. Выход из трубы не охранялся никем, а до арки ещё дойти надо, впрочем, опыт общения с тамошними бесами у меня есть, думаю, договоримся. Вот только сейчас дождусь этого поэтического зануду — и вперёд, к Катеньке, тянуть не будем, дел полно. Я задрал голову вверх, краешек трубы был не очень высоко, в прыжке запросто дотянусь кончиками пальцев. А чего ж моего заботливого денщика так долго нет? Тут сверху вниз, пожалуй, меньше минуты и…
— Эй! Э-ге-ге, Прохор! Ты что, застрял?!
Из зева трубы донеслись приглушенные стоны, поскрёбывания и жалобный мат. Естественно, застрял, надо же было ему за мной лезть?! Нет, он не толстый, но крепкий, плечи вдвое шире моих, и вот результат — сам не пролез и мне назад выход закупорил!
— Держись, лезу!
Я не придумал ничего умнее, как действительно прыгнуть вверх, со второй попытки поймать край трубы и ценой невероятных усилий попробовать туда ввинтиться. Результат огорчительный — я из неё выпал. Прямо на пятую точку. Больно, досадно, обидно, но логично. Внутри всё было гладко, зацепиться не за что, до сапог моего денщика не добраться, да и не факт, что его бы удалось выволочь за ногу, скорее всего застрял бы ещё крепче…
— Прохор, ты держись там, ладно? — попросил я, морщась от боли в отшибленной заднице. — Катенька что-нибудь придумает, мы тебя спасём. Я быстро. Ты только не уходи никуда!
Ласкового ответа из трубы мне дослушать не пришлось, я по первым двум рыкам понял, о чём пойдёт речь, и успешно смылся, чуть прихрамывая на правую ногу. Благо тут идти недалеко…
Но всё равно приключения начинались как-то не так. Прохор застрял, друзей-упырей рядом не было, как пройти к Хозяйке, неясно, для всех местных жителей, кроме неё, я — просто свежий кусок мяса в поисках подходящей кастрюли. А это не радует…
Разумеется, мне дважды довелось быть в Оборотном городе, попадая в подземный мир без особых проблем, да и, более того, по приглашению и под охраной. Живым людям здесь не место, я уверен, но, с другой стороны, ведь мало кому выпадает такая невероятно редкая возможность воочию увидеть загробный мир русской нечисти. Мне, например, жутко интересно.
Может, я, конечно, чего и путаю, традиционно считается, что те же упыри — умершие не своей смертью люди и ставшие кровососами — уже мертвы по сути, но Моня и Шлёма очень даже живы! Бегают, болтают, плачут, смеются, не всё так страшен чёрт, как его у нас размалевали. Я даже почувствовал некую скуку без этих двух лысых умников. Надеюсь, они сегодня в городе и мы пересечёмся…
— Стой, кто идёт? — грозно остановил меня тонкий голос беса, охраняющего проход через арку.
— Свои!
— Это какие такие «свои»? — В мою сторону мигом выставилось допотопное дуло фитильного ружья.
Ну просто слов нет, из какой антикварной старины меня здесь уже в третий раз застрелить собираются. Ладно бы хоть раз убили, а так смысла нет…
— Я кому сказал, стоять?!
— Не знаю. — Я честно пожал плечами, озираясь вокруг, — Мне, что ли?
— Минуточку. — Из-за арки, отложив ружьё и уперев руки в боки, вышел невысокий рыженький бес штампованных мозгов и типового физического развития. — Ой, чё-то я не понял, это типа понты? Ты тут на меня наезжаешь, что ли? Самый борзый, да?!
Я не отвечал. Смысла никакого, это же бес — босота, шушера, одна распальцовка, ноль реалий, словесный запас на грани, умственный резерв вообще в минусе! Бес — это судьба или, правильнее, приговор природы. Да пусть себе потешится, какие у паренька радости в жизни…
— Ты чё молчишь, а? Ты туг хоть близко понимаешь на кого нарвался? Ты, ваще, понял, чё я те щас оторву и ни одна курица не компенсирует?!
Я терпеливо ждал, пока этот наглый сморчок, ростом мне по пояс и с самомнением выше Московского Кремля, приблизится на расстояние короткого, беспроигрышного пинка. Мы практически схлестнулись, но из-за арки навстречу мне бодренько показалась высокая деревенская красавица (она же бабка Фрося) и, ахнув, едва не припустила назад:
— Мать мою растудыть в кучеря, куды и меня почти два раза, да ить это ж сам Иловайский!
— Врёшь, бабка, — недоверчиво остановился бес.
— Да тю! А то я этого супостата по всем интимностям как облупленного не знаю, — возмущённо вспыхнула девица, — Ща устроит какую ни есть пакость. Обманет всех, нас с тобой меж собою драться заставит, а сам по своим делам пойдёт. Такая курва!
— Да с чего нам драться-то?!
— Так я про то и в неведенье! Но ить он же Иловайский, сам понимаешь, хотим не хотим, а придётся…
— А он?
— А он завсегда выкрутится!
— Ты меня, бабка, не путай, — уже всерьёз начал заводиться бес, — Ежели он сам Иловайский, так чё молчит-то? Пущай нарывается, пущай скажет чё, пущай мне в рыло рискнёт, пущай тебя земноводным поставит… Он же казак, ему оно тока в радость!
— Ах ты охальник! — Красавица, не сдержавшись, влепила охраннику полновесную плюху, — Да откуль в твоей башке такие фантазии на неприличные темы?! Да я те щас сама, без поддержки русского казачества, рога поотшибаю и по одному в такое место завинчу, куда ты тока зеркалом с подсветкой и…
Это была последняя капля. Как я уже упоминал, бесы особым умом не отличаются и на драку ведутся легче ёжиков на кактус. Обещанная драка вспыхнула с поразительной лёгкостью, свидетельствующей о потенциальной готовности обеих сторон. Дожидаться результата было глупо, бес упрям и юрок, но бабка Фрося тоже отступать не умеет, дерётся грязно, и дыхалка у неё будь здоров, так что это надолго.
Я попытался хотя бы помахать на прощанье дерущимся, но они были слишком заняты друг другом. На душе было даже как-то неловко, вроде стоит мне появиться в Оборотном городе, и местным ничего не остаётся, кроме как мутузить друг дружку. Но я-то в чём виноват? Я их провоцировал? Я, вообще, хоть слово сказал?! Ладно, пойду отсюда, раз им меня больше даже есть не хочется, сами виноваты, а меня Катя ждёт…
Или не ждёт?
— И впрямь чего ей меня ждать-то? Но по волшебной книге-компьютеру она хоть точно знает, что я тут. Глядишь, и не прогонит, — сам себе под нос бормотал я, широким шагом проходя под аркой.
Задержался буквально на секундочку, выдернул из ружейного замка тлеющий шнур от греха подальше, и продолжил путь. Но не прошёл и трёх шагов, как сзади раздался сдвоенный топот — торжествующие бес с бабкой в четыре руки настраивали мне в спину ствол ружья…
— Гаси хорунжего, бесюганушка!
— Прицел взял, палю, бабуля!
Ага. Улыбайтесь, ребята, в два ряда кривых зубов на ширину ширинки. Не промахнитесь только, пока я тут на закате в красивой позе постою. Сухой щелчок! Ещё один. Даже оборачиваться неинтересно.
— Иловайский, это ты фитиль спёр, что ли?! Не, ну энти казаки вообще совесть потеряли… Всё тырят, всё!
Фальшивые стенания красавицы перекрыл обиженный всхлип рогатого охранника:
Стой, казачок, погоди! Ну ты чё сразу?! Чё, шуток не понимаешь, да? Это ж табельное оружие, меня за неисправность начальство по головке не погладит, а по башке настучит!
Я продолжал идти.
Маленький стройный гусар, а бесы любят оборачиваться в яркое, подпрыгивая, заглядывал мне в глаза, не прекращая нудного нытья:
— Ну виноват, обманулся, погорячился, и чё? Чё сразу ружьё-то портить, а? Меня ж теперь как вольноопущенного…
— Кого?! — не сдержавшись, переспросил я.
— Вольноотпущенного, — поправился бес, пуская слезу. — Уволят из рядов, а дома жена-стерва, дети сопливые, батяня-пьянь, тёща (ваще молчу кто!). Отдай фитиль, чё ты как этот…
— Скажи: Иловайский — казак, а я дурак.
— Иловайский — казак, а я дурак! — закатив глаза, во всю глотку проорал бес, и я торжественно вручил ему фитильный шнур. После чего мы дружно помирись-мириськались мизинцами, и он счастливо умёлся чинить свой длинноствольный самопал.
А за поворотом буквально через десять — пятнадцать шагов моему взору наконец-то открылся Оборотный город. Красивый он всё-таки, если смотреть обычным человеческим зрением. Дома высокие, до четырёх этажей, шпили и флюгера золотые, черепица красная и синяя так и горит, площадь широкая, улицы чистенькие, а народ по ним гуляет такой нарядный да счастливый, как в сказке!
И смотрят все на меня так ласково, что… О господи!
— Хватай его, тёпленького-о-о!!!
— Да ну вас к мамонту в дупло, — столь же душевно пожелал я, давая ходу.
Побегать в избытке сил и молодости по хорошей погоде с разными интересными препятствиями, уворачиваясь от неповоротливых сельских вурдалаков и доводя до визга молоденьких чертовок с задранными на ветру юбками, — это и сердцу весело, и здоровью полезно. За дедовскую саблю даже не хватался, смысла ни на грош, тут на каждой улице по десятку кровососов, если начну рубить — увязну на пятом-шестом, а остальные со спины навалятся. Впрочем, и бегать долго тоже особенно не получится, один против целого города — не намарафонишься!
— Так… до церкви далеко… до Хозяйкиного дворца… ещё дальше… кабак… Кабак годится! Там тесно, все сразу не заскочат, а там и… Катенька подоспеет. Не может не подоспеть…
И, не тратя больше ни минуты на размышления, я пулей-дурой влетел в гостеприимно распахнутые двери ближайшего питейного заведения. В два прыжка добрался до стойки, хлопнул по ней кулаком и на весь зал потребовал:
— Водки!
На меня нервно уставились два-три завсегдатая, то ли опухшие мертвецы, то ли перекормленные утопленники. Но высокий бородач внешности Ильи Муромца (наделе низкий косой тип с неопрятной щетиной и невероятно широкими плечами) безропотно налил мне довольно чистую стопку и кивнул:
— На закуску чего-с пожелаете-с? Грибки-мухоморы, огурчики с плесенью, расстегаи покойницкие, икра лягушачья али просто рукавчиком занюхаете?!
— Рукавчиком, — чуть отдышавшись, решил я. Знаем мы, из чего готовят на их кухнях, тут даже чисто вегетарианское в рот брать не стоит. Отравишься, к нежной радости повара, и будешь подан на блюде уже следующим посетителям…
— Ага! Вот где он! Думал в кабаке спрятаться, ан не выйдет! — В двери вломились три рогатых обормота с нечищеными рылами. — Вот те и хана пришла, казачок! Вот те и…
— Он, у меня водку кушает-с, — как-то необычайно спокойно заметил кабатчик, и в его руках из ниоткуда появились длинные изогнутые ножи.
Троица побледнела пятачками, затруднённо дыша розовыми сопелками.
— А-а… когда докушает?
— Торопить не буду-с.
— Ни-ни, и в мыслях не было, мы за дверью подождем, — понятливо кивнули мои преследователи, скромно выходя задом.
Плечистый хозяин, не убирая ножей, обернулся ко мне, я быстро выпил, так же молча достал саблю, положил её перед собой и указал пальцем на опустевшую стопку. Мгновение спустя она была наполнена. Вот и ладушки, куда мне спешить, водка тут вполне приличная, Прохор из трубы не убежит, так что отдохну-ка я пока здесь, дождусь, пока Катерина сама меня найдёт…
— А вы, поди, сам Иловайский будете-с?
— Не без этого, — уклончиво ответил я. Ибо «сам Иловайский» — это мой дядя, а я так, всего лишь двоюродный генеральский племянник.
— Фамилия известная, вторая рюмка за счёт заведения-с.
— Знатно, — с уважением кивнул я. — Присядете?
— За честь почту-с, — Косой кабатчик выволок высокий табурет из-за стойки и, усевшись рядом, охотно налил себе такую же ёмкость. — Смею полюбопытствовать: какими судьбами в наших краях-с?
— По личному делу.
— Углублять не будем-с, понятие имеем-с. — Он чинно чокнулся и первым опрокинул стопку. — За ваше здоровье и удачу-с!
Я на секунду прикрыл глаза, раздался скрип двери, тихий вздох, и что-то мягкое садануло меня по руке, расплескав водку на пол…
— Хорунжий, мать твою! Ты чё ж творишь, а?! — На пороге впритык стояли мои старые друзья (знакомые упыри, приятели, бывшие враги, нынешние товарищи по счастью и несчастью) Моня и Шлёма. Последний в одном лапте, второй валялся рядом со мной, судя по всему, им в меня и швыряли.
— Я с лёгким раздражением отставил пустую стопку и демонстративно вытер капли с рукава.
— Ты с кем энто пьёшь? Это ж Вдовец! Ему человека отравить — раз плюнуть! «Вторая рюмка за счёт заведения»… Жить надоело, чё ли?!
— Палёная… — прозрел я.
Кабатчик с ненавистью глянул на упырей, высморкался на пол и без объяснений вернулся за стойку. Моня кинулся ко мне, а Шлёма к лаптю. Ну и что прикажете делать православному казаку, когда нечистая сила спасает его от верной смерти? И рад бы сразу в морду, по традиции, да ведь нельзя таким неблагодарным быть, пришлось пожать руки…
— А нас за тобой Хозяйка навострила, мы-то в другом трактире сидели, поскромнее, но зато и побезопаснее. Чинно сидим, пироги с хрящами кладбищенскими трескаем, да тут из рога на стене как заорёт девичьим голосом: «Эй там, на барже, менеджеры по связи с общественностью, аллё! А ну резво ноги в руки и в марш-бросок за Иловайским!» Моня говорит: да где ж мы его найдём? А нам: «В последний раз видела, как он к Вдовцу забежал!» Ну, думаем, раз к Вдовцу, так это, может, и впрямь уже последний…
— Катенька-а, — умилённо пробормотал я, чувствуя, как сердце наполняется весенним теплом. Всё-таки не забыла, не бросила на произвол судьбы, прислала хоть кого на подмогу.
Хозяин заведения вышел к нашему столику и молча поставил три рюмки. Упыри залихватски хлопнули не чокаясь!
— А вы… оно… отравлено же?! — вздрогнул я.
Спохватился, — хитро улыбнулся Моня. — У Вдовца, всем известно, кажная чётная водка — травленая, а кажная нечётная — чиста, ровно слеза цыганская! Тебе третью налили, нам по первой, чё бояться-то? Пей смело!
— Воздержусь, пожалуй. — Интерес к алкоголю пропал мигом, играть на этом поле краплёными картами больше не было никакой охоты. — Расплачусь, и валим отсюда, у меня к Хозяйке два срочных дела. Во-первых, Прохор застрял, во-вторых, тут кое-что ценное надо бы выкопа…
Все присутствующие быстренько навострили уши, но я вовремя закрыл рот на замок. И так сболтнул лишнего из-за водки, будь она неладна, выложил на стойку медный пятак, сунул клинок в ножны и первым направился к дверям. Моня и Шлёма поднялись следом.
— Иловайский, ты тока обиду на сердце не держи, — тихо напутствовал вслед кабатчик. — У всякого трактира свои правила, теперича и ты мои «чётные-нечётные» знаешь, заходи, коли душа попросит…
Я подумал, обернулся и кивнул.
— Эт ты правильно, — тихо поддержал Шлёма. — Вдовец — мужик неплохой, да не свезло ему по жизни. Ты при случае отца Григория расспроси, он те всё про него распишет…
Ответить я не успел, да и надо ли было? Какая мне, по совести говоря, забота о трагичных судьбах русской нечисти, по тем или иным причинам не успевшей меня съесть?! Тут только начни углубляться с состраданием… Бдительности терять нельзя ни на минуту — они же будут рыдать у вас на груди, пока не подберутся поудобнее к горлу, и всё, пропал! А мне рисковать нельзя, у меня служба, дядюшка ждёт с заданием…
При мысли о моём дражайшем дяде-генерале я невольно взялся за рукоять сабли, но ожидаемой засады за дверями кабака почему-то не оказалось. Ни той троицы кровососов с рожками, ни догонявшей меня толпы, практически вообще никого. Ну так, пара прохожих, спешащих по своим делам и не обращающих на меня, живого казака, ровно никакого внимания. Подозрительно до икоты.
— Да не тронет тебя никто, Хозяйка распорядилась, недогада! Видать, всё ж таки глянулся ты ей, хорунжий…
Я подкрутил усы, забекренил папаху и ускорил шаг. Да здравствует чёрное наполеоновское нашествие «дву- надесяти языков», давшее возможность битым французам закопать клад, крестьянам принести карту, а мне повод обратиться за помощью к самой красивой и замечательной девушке на всём белом свете!
Разумеется, это аллегорическое преувеличение: весь белый свет я не обошёл, да и на фиг надо столько топтаться, когда совсем рядом, буквально в двух-трёх кварталах кривыми улочками, за высоким забором, под охраной адских псов живёт та, которая всех милей певучему казачьему сердцу…
Моня и Шлёма честно сопроводили меня до ворот, по пути предлагали заглянуть на чашушули к отцу Григорию, но я отказался. У хлебосольного грузинского батюшки меньше чем на час нипочём не задержишься, а уйти не выпив — обида страшная, а время не ждёт, и мой денщик тоже, так что заскочу в другой раз.
— Ну гляди, казачок, была бы честь предложена. Мы тя тут подождём, на нас Хозяйка охранные грамоты не выписывала.
И это, кстати, разумно. Катерина чётко блюла субординацию — её должны бояться, а демократичное появление пары болтливых, услужливых упырей в её высоких хоромах могло привести к самым неприятным последствиям. Мне можно, меня приглашали, меня даже ждут. Я поднял руку, чтоб постучать, и в тот же момент над воротами поднялись две кованые львиные морды…
— Ложись!
Мы все трое плюхнулись на пузо, прикрывая друг друга руками. Однако ожидаемого палящего огня на наши бедные головы так и не обрушилось. Вместо этого львы, насмешливо фыркнув, выпустили чёрную струйку дыма из ноздрей, а знакомый голосок, заливисто рассмеявшись, объявил:
— Купился-а! Так тебе и надо, я, между прочим, еще с прошлого раза не отошла, когда ты с меня после душа полотенце содрал.
— Чё?! — не поверили своим ушам мои кровососы, — Да ты хват, Иловайский! А чё ты ещё с Хозяйкой содеял?
— Не драл я её полотенце! — вспыхнул я.
— Полотенце-то не драл, а вот саму…
Я вовремя успел отвесил Шлёме оплеуху, Моня тоже добавил со своей стороны, не дожидаясь, пока Хозяйка включит что-нибудь более смертоубийственное. Впрочем, она сделала вид, что не поняла намёка, и открыла мне калитку в воротах.
Я шагнул внутрь, медная дверь тут же захлопнулась следом. Злобные псы, кошмарное порождение безумных фантазий ада, приветствовали меня радостным лаем и счастливым щенячьим визгом, как старого доброго знакомого. Я тоже не отказал себе в удовольствии просунуть руку сквозь прутья и потрепать их по колючим, как у ежей, холкам. Приятно, когда тебя любят домашние питомцы той, кого любишь ты…
— А-а, заходи, Иловайский! — Катенька приветливо помахала мне рукой, не вставая из-за своего диковинного стола с волшебной книгой-ноутбуком.
Она была одета в длинную облегающую юбку и шерстяную кофту с таким вырезом, что я чуть не утонул там, как в проруби. По крайней мере, дыхание перехватило также, как при самом глубоком погружении…
— Ау-у! Гули, гули, арам зам-зам! Я здесь, смотреть в глаза, дышать носом, ничем непроизвольно не шевелить, — строго напомнила моя красавица, чуточку подтягивая кофту, которая, впрочем, тут же сползла обратно. — Ты чего припёрся-то, просто в гости или, так сказать, исключительно по делу?
— Здравствуй, зазнобушка. — Я отвесил поясной поклон.
Катя с лёгкой улыбкой ткнула себя пальчиком в щёчку. Я тоже улыбнулся. Катя задумчиво сдвинула бровушки и поджала губки и опять потыкала себя в щёку.
— Зуб болит? — неуверенно уточнил я.
Она выдохнула сквозь сжатые зубы и уже с повышенной нежностью переспросила:
— У тебя проблемы или ты чисто приколоться?
Я не стал многозначительно наводить тень на плетень, быстро и со всеми подробностями рассказав ей о таинственной французской карте и наполеоновском кладе. Вынужден признать, что слушала она меня крайне невнимательно, пару раз прерывая нездоровым скептическим фырканьем, зевками и даже глупым хихиканьем. Ей, как трезвомыслящей девушке, занимающейся серьёзной научной работой, вся эта байда с поиском исчезнувших сокровищ казалась абсолютно бесперспективной. А вот когда я случайно проговорился о застрявшем в трубе Прохоре, то огрёб уже по полной программе…
— Илья, у тебя вообще мозги под папахой есть?! — бешено орала моя прелестница, топая ножками и потрясая перед моим носом сжатыми кулачками, — Ты как посмел в Оборотный город левого человека вести? Ты что, туристский маршрут сюда застолбил, экскурсии водить будешь, экстремальный шоп-тур за сувенирными чашками из черепушек?! Сюда людям НЕЛЬЗЯ!!! Запомни, запиши, вытатуируй себе на лбу и ещё на паре мест, чтоб всегда видел!
Я молча кивал, опустив взгляд, потому что её грудь накатывала на меня из выреза, как морской прибой, полностью вытесняя все покаянные мысли о моём забытом денщике…
— Так, сию же минуту метнулся вниз, сгрёб в охапку своих корефанов и отправил их с верёвками наружу, извлекать твоего Прохора! А мы тут пока… Эй, ты куда опять уставился? Ой, блин, ну до чего вы, мужики, однолинейные, прям как дождевые черви!
Я сообразил не вступать в бессмысленный диспут на вечную тему: «Почему чем больше бюст у девушки, тем
сложнее запомнить цвет её глаз?», а быстренько сбегал вниз, высунул нос за калиточку, с ходу обрисовал Моне и Шлёме бедственное положение моего денщика, и оба упыря бодро отправились изображать «службу спасения». Наверное, стоило бы ещё напомнить, что поубиваю на фиг, если они у Прохора хоть что-нибудь откусят, но, думаю, об этом парни и сами догадаются. После чего спокойно вернулся к Катеньке, которая тоже уже чуточку подуспокоилась…
— Садись, у меня тут чипсы, шоколад, арахис и даже кофе нашёлся. Ты растворимый пьёшь?
— Из твоих ручек и яду приму, отчего ж кофею не выпить…
— Вот только давай без фанатизма. Тебе стрихнину, пургену или сахаром обойдёшься?
Вместо ответа я сунул руку за пазуху, извлекая чистую тряпицу со своим скромным продовольственным запасом и выкладывая всё на стол. Не то чтоб было достойно в такой ситуации, но…
— Вобла-а?! — непередаваемо громким шёпотом выдохнула Хозяйка, повисая у меня на шее, словно кошка на связке краковской колбасы. — Это всё мне, Иловайский? Хочу, хочу, хочу!
Я разомлел от изумления (неужели такой восторг из-за сухонькой рыбёшки?) и, быть может, только поэтому не успел чмокнуть её в белую шейку. А хитрая Катерина выкрутилась майским ветром, вспрыгнула с ногами на свой вертящийся стул и с таким аппетитом взялась за дело, что только серебряные чешуйки под потолок взлетели! Прочие продукты подобного воодушевления не вызвали, но, по крайней мере, теперь я точно знал, какой гостинец может её порадовать…
— Так мне бы совет какой по поводу кладбищ местных. Думаю, их тут в округе не одно, да и, поди, в лесу заброшенные есть или могилы случайные. Если эти французы зимой на такое расстояние от своих же отбиться умудрились, то явно с головой не дружили, мало ли чего они тут понаписать могли? Может, тот клад и вырыт уже?
— Карту оставь у меня на сегодня, сканирую, посмотрю, что восстановить можно, но чудес не обещаю, — подумав, решила моя разумница. — Завтра приходи, включим мозговой штурм, хотя лично я во все эти «золотые лихорадки» не верю. Сколько помню институтский курс российской истории, то драпали от нас наполеоновцы со страшной силой, но при правильно организованном отступлении. Не могли твои лягушатники вместо Парижа направиться на тихий Дон! Бред это, полный бред…
— Я ж не спорю. Но и ты меня пойми, краса ненаглядная, службу мне такую генерал наш вручил. А от службы казака только заслуженная старость спасает, да мне до неё далеко…
— Это факт. — Катя с сожалением отложила обсосанный рыбий хвостик и ни к селу ни к городу поинтересовалась: — А ты чего неженатый? У вас ведь по-станичному вроде венчаются лет в семнадцать-восемнадцать, а то и ещё раньше, чтоб потомство успел оставить.
— Не сложилось как-то, — Я отвёл взгляд. Чего ж объяснять ей, что младшему брату в семье поперёд старших сестёр семьёй обзаводиться не принято, а маменька ещё двух не выдала, уже все сроки в девках пересидели…
— Короче, не ты бракованный, а просто ситуация несвежим попахивает? Ладно, не парься, это я так, к слову… О, глянь-ка, кто у нас тут стоит — бабка Фрося!
Я поднялся, вглядываясь из-за Хозяйкиного плеча в голубоватое свечение компьютера. Действительно, на горизонтальной странице было отчётливо видно, как рослая деревенская красотка, подпрыгивая и стуча себя кулаком в лоб, о чём-то стенает у высоких ворот.
— Врубаю звук. Зацени качество!
В тот же миг из чёрного ящика со стенкой в мелких дырочках, завывая, полилось:
— А-а вот и разобидели бабушку, маркитантку горбатую, кровопийцу заслуженную! А-а и чтоб он провалился, жмот в лампасах вместях с эполетами всмятку! А-а и где ж правда на свете, нет её, а кушать хочется-а!
Катенька упрекающе сдвинула брови в мою сторону, в смысле — твоя работа? Я отрицательно покачал головой, для пущей гарантии осенив себя крестным знамением — не брал, не давал, пальцем не трогал.
— Сейчас отвечу, — Моя красавица пододвинула к себе нечто вроде мягкой груши на ножке, прокашлялась и громогласно заявила: — Во-первых, цыц, курица старая, не то — испепелю! Во-вторых, кто же тебя, бедную, обидел? Хоть пальцем на него укажи — не скроется злодей от гнева Хозяйского!
— Охти ж, матушка-заступница, — мигом прекратила дешёвый слезоразлив и соплеразмаз неутомимая бабка. — Да кто ж, как не Илья Иловайский!
Мы с Катериной, вздохнув, уставились друг на друга. Можно подумать, оба ожидали услышать какое-то другое имя…
— Так ведь мало того что и сам от ягодиц бесполезных ни кусочка откусить не позволил, ещё ж и денщика своего откормленного в трубе запаял — ни себе ни людям! А упыри того денщика сверху верёвками извлекли! Ну дык тот их самих в жилу и вытянул!
— В каком смысле? — не сговариваясь, одновременно спросили мы.
— Да в заложники взял! — пояснила бабка Фрося и настороженно уточнила: — А ты сама в порядке ли, матушка? Чёй-то голос у тебя двоится…
— Закусывай, Фросенька, так и двоиться перестанет, — чуть нервно огрызнулась Катя и, отключив «грушу», повернулась ко мне: — Ну и чей это косяк? Скажешь, опять мой?!
— Нет, сам виноват, — согласился я. Встал, нахлобучил папаху и коротко поклонился: — Прощай, гордость моя непреклонная, вершина непокорённая, крепость неприступная, ду…
…ра недоступная?! — не хуже Прохора срифмовала Хозяйка и надулась как белка.
— Вообще-то я хотел сказать «душа неумолимая», — тупо оправдываясь, вздохнул я. И ведь это была правда, разве могло мне в голову прийти хоть чем-то её сознательно обидеть? Я бы ей и сердце под ноги выложил, и честь казачью, и усы бы сбрил, попроси только! Лишь бы улыбнулась, лишь бы взглянула поласковее, лишь бы…
— Тогда чего встал, как суслик, столбиком? Беги давай, верни нам наших упырей и урезонь своего сослуживца!
Нет, насчёт усов я, видимо погорячился. Этой чёрной жертвы моя кареокая любовь пока ещё точно не дождётся. Я, не оборачиваясь, припустил вниз по лестнице…
— Баба Фрося, цигель, цигель! — громогласно раздалось вслед. — Отправляю к тебе на решение проблемы хорунжего Иловайского! Сама проводишь, объяснишь, дождёшься результата. Через час — ко мне с докладом! А узнаю, что опять на него слюни распускала, ой я тогда назверствую-усь…
— Ась?
— Не провоцируй!
— Поняла, матушка!
…По пути мне пришла в голову мысль взять с собой пару адских псов. Даже не столько для охраны, а так, чтоб собачки толком размяли лапы, но передумал. И кстати, ни разу об этом не пожалел. Но кто бы мог предположить, что старая нищенка будет охранять моё благородие покруче любого цепного пса?!
Она сразу сгребла меня под руку, повисла на локте и, угрожающе размахивая во все стороны клюкой на ни в чём не повинных прохожих, потащила меня боковой улочкой в обход площади. Типа так короче, места малолюдные, значит, народу меньше искушений. «По городу хорунжего водили. Зачем, почём? Как видно, напоказ…» — наверное, тут же бы сочинил Прохор.
Хотя нет, у него строфы короче и рифмуются не через одну, а сразу, попроще, без изысков и выкрутасов. Интересно, а как именно он умудрился застрять в трубе? В смысле «руки вверх» или «руки по бокам»? По идее, вверх. Раз уж упыри сверху кинули ему верёвку и так вытащили. Но старый казак вполне мог закусить её зубами и держать, пока его тянут, он у меня и не на такие фокусы способен.
А знаете ли вы, что во время взятия нашими донцами Парижа мой денщик вместе с конём провалился под мостовую, попав в жуткий тоннель, наполненный их любимым зелёным сыром с плесенью. Запа-ах… Жуть! Жеребцу пришлось срочно замотать платком ноздри, чтоб не умер от разрыва сердца, а коварные французишки ещё и спустили следом шесть бочек самого молодого вина, чтоб он растворился в кислоте. Но отважный Прохор выплыл сам, вынес на руках боевого друга и, вскочив ему на спину, продолжил бой, гнав противника аж до Тюильри! Это сущая правда, он мне сам рассказывал, причём в стихах…
— Ты, хорунжий, это, главное дело, не бойся. Ничё не бойся! Покуда баба Фрося с тобой, тебя тут ни одна собака тронуть не посмеет. Пущай тока попробуют, у меня ить рука тяжёлая, разок приложу, и всё, готовь рис с изюмом, неси табуретки, слушай печальную музыку! Я ить на чины не смотрю, бью ногой не глядя, мужики знают, попала — омлет, промахнулась — фальцет!
Слава богу, никто на меня не покушался и на расстояние прямого попадания к рослой красавице не лез. Я тоже слегка расслабился и честно старался смотреть в её сторону человеческим зрением — приятней же идти под руку с фигуристой девицей, чем со старой ведьмой!
— О! Никак сам Иловайский пожаловал? — неожиданно раздалось слева.
Из проулка показался добродушнейший маньяк, всем известный мясник Павлушечка. Возраст под пятьдесят, две косые сажени росту, весу под двадцать пудов, размытое лицо, ходит вечно голый, в одном кожаном фартучке, а ко мне с первого взгляда дышит ничем не оправданной страстью. И, кстати, ни разу не слышал, чтоб хоть кто-то при мне называл его Павел. Только уменьшительно-ласкательные варианты…
— Сам пришёл или баба Фрося поймала? Ну да нам без разницы, главное, все доли соблюсти по совести. Кому кровь, кому мясо, кому кости, кому кокарду на сувенир. Где разделывать-то будем, а?
Я смиренно опустил очи долу, давая возможность русской красавице в один миг превратиться в бешеную фурию.
— Ты, Пашенька, хоть понял, на кого сейчас наехал? Ты к кому в соучастники без стыда набиваешься? Ты думаешь, мне тя прям тут уделать трёх минут не хватит?!
— Окстить, старая! Я ж его не отнимаю, я ж о разумном разделении труда — ты свою долю всегда получишь, да и мне… Ой?
Первое «ой» скорее даже было удивлённым, хотя бабка врезала ему клюкой поперёк плоского носа неслабо. Все остальные «ой!» были уже естественной реакцией на болевые ощущения, а я впервые убедился, как способна защитить свою добычу скромная старушка, вооружённая проверенной палкой и твёрдой верой в победу. Обиженный на весь свет мясник-патологоанатом позорно бежал, даже не решаясь ругаться вслух…
— Благодарствуем. — Я счёл своим долгом поклониться раскрасневшейся защитнице.
Баба Фрося застенчиво отмахнулась:
— Уж ты Хозяйке-то не говори. Энто дела наши внутренние, ещё она сгоряча шарахнет чем ни есть по Павлушечке, а как потом городу без мясника? У него и лавка наилучшая, и товар свежий, и требухой, бывает, за сущие копейки делится…
О том, что в лавке торгуют исключительно человечиной, бабуля деликатно промолчала, а я не стал развивать тему, проехали. Да вскоре дошли и до арки, действительно, гораздо быстрее, чем когда я топал через весь центр. Что ж, надо изучать Оборотный город, чувствую, мне ещё не раз придётся бродить его узкими улочками и таинственными кварталами. Хотя если вдуматься, то не приведи господи…
Бес-охранник, увидев нас, выскочил навстречу из-под арки, бодренько отдал честь и, даже не слушая, зачем пришли, указал когтем:
— Вот тока-тока пару минут, как к той трубе отец Григорий направился. Уж очень упыри его на переговоры просили. Дескать, казаки, они к святым отцам шибко прислушиваются…
Ну, к православным батюшкам прислушиваемся, естественно! Однако грузинский священник, окормляющий здешнюю паству, никаким боком не относился к христианству. Более того, чертовщиной его так называемый храм был набит от фундамента до крыши, нечисть — она везде нечисть, без исключений и экивоков. У нас, казаков, с этим строго, мы цивилизованными комплексами не страдаем, а за издевательство над верой просто бьём…
Я ускорил шаг. Не хватало ещё, чтоб Прохор ввязался в религиозный диспут на эту тему, тогда единственное, что точно получит на руки отец Григорий, — это головы Мони и Шлёмы через ту же трубу! Слава тебе господи, до этого ещё не дошло. Но было максимально близко, я успел…
— А я тебе гаварю, сын мой, что, если Гасподь терпит Сатану, значит, у него есть на это прычина. Может, сваи планы, может, они так дагаварылись, может, и мы дагаварымся, э?
— Энто ты, нечисть поганая, со мной, с православным казаком, договариваться собрался?! Я те, гаду, покажу, хвост узлом завяжу да как дам взашей, тока дым из ушей!
— Давай без грубостей, тут женщина! — обернувшись на нас, рыкнул грузинский батюшка. — Сам навэрху храбрый такой, ты сюда вниз хады, са мной папробуй, э?!
Я молча взял его за узкие плечи и, невзирая на пылающий взор, просто передвинул на два шага с места переговоров. Потом прокашлялся, встал под трубой и прокричал:
— Прохор, не дури!
— Илюшенька… Ваше благородие, ты, что ли?
— Я, я, успокойся. И упырей вежливо отпусти, они тебе ничего плохого не сделали, даже наоборот, из трубы вытащили.
— Да пускай там сперва и тебя высвободят! — логично раздалось в ответ. Переживает, значит…
— Э-э, меня пусти, да! Ты мал ад ой, красиво гаварить нэ умеешь, — опять влез отец Григорий. — Я сам в труба полезу, сам его зарэжу на месте, патаму что хачу! Такое дело, хачу, и всё, да!
— Давай энтого хача сюда, — почти ласково донеслось из трубы. — Ты, хлопчик, только мне подкинь его, а я уж за шкирман поймаю. Ох мы тут с ним пообщаемся, пообсудим российскую политику на Кавказе…
— Прохор! — строго прикрикнул я. — Ты мне тут брось самоуправство учинять! А ну быстренько спустил сюда Моню или Шлему на выбор. Потом верёвку сбросишь и меня вытащишь, ясно?
Минута молчания. Ещё полминуты ожидания, тихие отзвуки детской считалочки сверху, невнятная матерщина, и из трубы со свистом вылетел бледный упырь, прямым попаданием сбив грозно пыхающего батюшку.
— Шлёма, ты? Цел ли?
— Девственность сохранил, хотя отстаивать пришлось крепко… — Под глазом поднимающегося с отца Григория упыря переливался фиолетовыми разводами знатный синяк. — Моню спаси, Иловайский! Он-то у нас потише будет, скромник, интеллигентских кровей, а ить твой казачина на него так орёт, что ни один мочевой пузырь не выдержит…
В тот же миг из трубы показался край крепкой толстой верёвки. Ну уж если под весом моего застрявшего денщика она не оборвалась, то уж меня выдержит и подавно.
— Не поминайте лихом, нелюди недобрые! Хозяйке мой земной поклон. — Я понадёжнее обмотал верёвкой руку аж до локтя. — Передайте, что завтра верну-у-усь…
Последнее слово смазалось в связи со скоростным подъёмом по трубе. Фактически меня вытащили из-под земли, как морковку! Я даже взлетел вверх едва ли не на сажень к звёздам и был подхвачен на крепкие руки моего заботливого денщика. В глазах верного Прохора стояли слёзы, тихушный Моня, переглянувшись со мной, под шумок сквозанул в трубу и был таков. Нам оставалось накрепко закрыть крышку люка, присыпать её землёй и размеренным шагом отправиться по ночи к своему полку. Впрочем, и до рассвета было уже не так далеко, пока шли — светало…
По пути я, зевая, рассказал старому казаку всё, что со мной там происходило, без утайки. За беса и бабку Фросю был похвален, за Вдовца едва не словил воспитательную затрещину, а в остальном всё нормально, всё как надо. Даже привет от Катеньки передал, хотя она вроде и не просила или просила? А, не это важно…
Когда добрались, уже вовсю пели петухи. Мы рухнули в солому на конюшне и без просыпу спали бы до обеда, если б не мой деятельный дядюшка. Усатый ординарец поднял меня за шиворот, рыча, как соседский Трезор, и потащил за собой. Что характерно, в сторону храпящего Прохора он даже не глянул, знал, зараза: его не вовремя разбуди — неделю фонарём при ясном дне светить будешь. А меня можно, я ж генеральский племянничек, уж надо мной-то поизмываться самое милое дело…
— Иловайский! Никак спишь, каналья?!
Я с трудом разлепил глаза и уставился на грозного дядю. Господи, ну как можно вот так орать ни свет ни заря, сейчас по-любому ещё одиннадцати нет. Веки смежились сами собой…
— Не спать, когда с тобой сам генерал разговаривает!
— Хр-р-хм-м… — Сладко причмокнув, я попытался поудобнее устроиться спиной на косяке. Дядюшкин голос долетал из далёкого ниоткуда…
— А ну-ка Прохора сюда! Пущай влепит от моего имени энтому гулёне пять плетей!
— Дык денщик их спит, ваше превосходительство. Будить ли?
— Будить… рискованно. Давай бегом с ведром к колодезю!
Дальше голоса уплыли окончательно, и я уже почти видел сон, как на мою голову обрушился целый поток ледяной воды! Ох и зверство, скажу я вам…
— Проснулся, добрый молодец?! — злорадно прикрикнул добрейший Василий Дмитриевич, заботливо протягивая мне свою собственную кружку с горячим кофе. — На-кась, хлебни для пробуждения. И докладывай, что у тебя там с французским кладом?
— Ничего общего, — отфыркиваясь, признал я. — Каждый сам по себе.
— Ты мне тут не умничай! Где ночь провёл, куда с Прошкой тайком шастали, почему я, как твой прямой командир и родной дядька, ничего не знаю, а?!
— Под землю ходил. Один. Прохор в трубе застрял. Катя помочь обещала, карту сканирует. Вечером опять пойду. Кофе не буду, от него мозги чернеют.
— А поподробнее? — Генерал заинтересованно присел на оттоманку.
— Про мозги?
— Про поход ваш, дурень! И не смей тут у меня спать! Ишь, прямо в луже так и готов калачиком свернуться…
Я призвал на помощь все последние силы, битых пятнадцать минут расписывая дражайшему родственничку все-все-все свои злоключенческие приключения. Да так сочно и многокрасочно, что заслуженный генерал только рот открывал, жаль ни одна ворона не воспользовалась…
— Ну уважил старика, племянник, распотешил дивной историей, — с уважением признал он, когда я выдохся и почти уже не ворочал языком от жуткого недосыпа. — Хвалю! Неси ты службу и дальше с таким рвением, то далеко пойдёшь, мои седины не позоря! Молодца! А вот в другой раз возьми и меня с собой? Мне-то, поди тоже интересно…
— Там Прохор застрял, куда уж с вашей талией.
— С чем?!
— И я о том же…
— Пошёл вон, Иловайский, — непонятно на что обиделся дядя.
— А можно, я тут, на оттоманке, с краешку…
— Пошёл во-о-о-он!
Поздно, поздно… Я, как был, весь мокрый, сдвинул могучего дядюшку и так сладко прикорнул на его тёплом лежбище. И сны были такие чистые, детские, невинные…
Словно еду я верхом на белом арабском жеребце, а сам даже пальчиком поводьев не касаюсь, ибо он малейшему движению коленей моих послушен, словно малое дитё строгой мамке. А я сам в штанах, в папахе, но почему-то голый по пояс, и тут навстречу мне Катенька, вся нарядная и улыбками светится. Подошла к арабу, рученькой белой вокруг морды повела, конь на колени опустился и мягонько так лёг, мне и с седла прыгать не надо, довольно было наземь сойти. Обрадовался я этому, жеребца за шею обнял — умница ты моя! А Катя вдруг в обиду ударилась — раз я тебе коня так выучила, отчего ж это он умница, а не я?! Да как стукнет каблучком громко! И ещё раз, и ещё!
— Какая холера ко мне в двери ломится? — грозно спросила моя красавица голосом генерала Иловайского 12-го.
Я томно приоткрыл один глаз, лежу на дядиной оттоманке, укрытый его мундиром. И уютно мне, и тепло, хоть до сих пор и мокро…
— Прощения просим, там какой-то хмырь небритый до вашего превосходительства нарывается!
— Гони его в шею!
— Да он вроде из этих, образованных… Так бить, что ли?
— А я на минуточку! — Судя по грохоту шагов, в горницу безапелляционно влез какой-то пронырливый тип. — Здравствуйте, а кто тут Илья Иловайский? Он мне нужен. Мне известно, что он ищет клад. Это дело государственное, я должен знать.
— Да ты кто? — Судя по голосу, мой дядя слегка обомлел от такого напора. У нас, казаков, на старших по званию горло драть не принято, выпорют же так, что мало не покажется.
— Я Митрофан Чудасов, уездный учитель, филолог, учёный, автор нескольких статей в популярном среди культурных людей журнале «Введенская старина», поэт, сочинитель акростихов-с!
— Интеллигент, стало быть…
Чтобы вот так быстро вывести моего дядю на фронтовую линию нарастающего раздражения, надо умудриться, но этому господину не пришлось даже особо стараться. Я разумно не поворачивался и не вылезал из-под генеральского мундира…
— А это он, что ли, спит? А почему днём, разве днём спят? Что он, вообще, себе позволяет в присутствии посторонних? Ну разбудите же его, раз вы его денщик, это ваша обязанность!
Я укрылся с головой. Каким же надо быть непроходимым идиотом, чтобы генерала без мундира принять за денщика?!
— Ну? Поднимайте его, поднимайте! Нам надо поговорить. А вы подождите за дверями. Э-э, не понял?
А чего тут понимать — звук взводимых курков двуствольного турецкого пистолета ни с чем не спутаешь, а стрелять дядя умеет…
— Так ты, штафирка штатская, моего хорунжего будить смеешь? Да у меня парень всю ночь жизнью ради Отечества рисковал, а ты на него голос повышать?! Я ж тебя, щелкопёра пузатого, своей рукой пристрелю, не побрезгую! Я ж тебе твоей же «Введенской стариной» да по чернильному рылу-у…
После чего раздался грохот выстрелов, и кто-то с визгом покинул помещение. Стало быть, прицельно палить не стал, а мог бы, добрый он у меня всё-таки…
— Вставай, Иловайский! — Мой дядя устало спихнул меня с оттоманки и тихо попросил: — Там наливка в шкафчике, плесни-ка стопку, все нервы винтом поднял, крыса учёная…
Я мигом вскочил, снял чужой мундир с орденами и, вернув его на плечи законного хозяина, быстренько налил страждущему успокоительного. Дядя хлопнул быстро, занюхал рукавом и жестом дал мне знак удалиться. Я подчинился.
— Слышь, Иловайский, — тихо предупредил он, — плохо наше дело, если всякие бумагомаратели да учителя уездные в него нос совать начнут. Но пальцем гангрену эту тронуть не смей, потом вовек не отмоешься! И без того нас в газетах нагаечниками кличут, погоны казачьи грязью полощут…
— Ясно, дядя, не подведу.
И может быть, впервые за последнее время я вышел от него без шуточек, насмешек и родственных подначек. Сегодня он был мне не родственник, но батька-атаман, а атаман своих в обиду не даёт, потому он и батька. Инородным не понять, да и надо ли…
Хмурый ординарец, встретив меня во дворе, тихо спросил, как там Василий Дмитриевич, не надо ли чего? Я пожал плечами, кофе точно не надо, чего бы успокоительного, настойка вроде ещё есть, а вот баньку, может быть, и не помешало бы. Тот деловито кивнул. Это на меня он может порыкивать, но о дядюшке печётся искренне, и чтоб ноги в тепле, и чай горячий, и девки вечером под окошком не пели, коли «его превосходительство от трудов почивают».
..За воротами уже не толпились праздно ожидающие крестьяне, летом у них работы завались, зазря бегать в поисках "чудотворного казачка" людям просто не с руки.
Куда удрал настырный господин Чудасов, спрашивать не хотелось, я побаивался, что при личной встрече не сдержусь и нарушу слово ему по загривку.
Да и в самом деле, с какого перепугу мы, казаки, должны давать отчёт в своих действиях, направленных на пользу государства, всякому штатскому проныре? Только потому, что он где-то тут учительствует, преподавая грамоту барским дочкам, и попутно отписывает по газеткам какие-то там стишки?! Да у меня Прохор — поэт! Ему волю дай, он тут всё село неприлично обрифмует, потом назад перерифмует, да ещё и плясать под свои частушки заставит — талант не продашь, не пропьёшь, в окошко не выкинешь. А что за хрень такая этот «акростих», я вообще плохо представляю, надо бы хоть у Катюши спросить…
Поскольку время было самое обеденное, можно бы, по идее, и к кашеварам наведаться, у нас не армия, кормят не по расписанию, а по службе: кто когда смог, тогда и пришёл, голодным всё одно не оставят. Однако если я уже выспался, то пора и моего денщика будить, вместе обедать веселее. Надеюсь, он всё ещё там же, на конюшне, честно вкушает праведный сон после всех ночных потрясений.
— Дяденька казак, а ты не Иловайским будешь?
Я резко обернулся. Из-за соседнего плетня на меня уставился русоволосый мальчонка лет семи-восьми, мордашка немытая, рубашка и портки из самой простой ткани, но глазёнки умные…
— Отчего ж нет, хлопец, для тебя побуду хоть Иловайским.
— А не брешешь? Побожись!
— Собаки брешут! — Я серьёзно перекрестился. — Да на что тебе Иловайский-то?
— Мамка плачет.
— Горе какое?
— Не горе, беда у неё, — сдвинув бровки, поправил малыш. — Бусы порвалися, она все собрала, а двух и не хватает. Плачет теперь. Бусы папка подарил, а сам в город ушёл. По весне.
— И до сих пор нет его, — догадался я. Крестьяне не часто уходят с родных пашен на заработки, крепостные же, а не каждый барин отпустит. Считай, парнишка наполовину сирота… — Чем же тебе помочь? Денег у меня сейчас нет, сам без копейки, но кашей поделиться могу.
— Не нужна мне твоя каша, мне Иловайский нужен!
— А зачем? — опять не понял я.
— Да, бают, он чародейством владеет разным, сквозь землю видит, — снизошёл к моей недалёкости мальчуган. — Так вот и нашёл бы моей мамке две бусины. Она б и плакать-то перестала…
— Фу-ты, господи боже! — Я на секунду прикрыл глаза и, не задумываясь, указала Бусы на крыльце порвала? Там справа лопухи, у самого корня, под сухим листом, две синие бусины простого стекла, одна с царапиной. Беги, радуй мамку!
Счастливое дитё унеслось, даже не сказав «спасибо». А я остался стоять, почёсывая в затылке и пребывая в некоторых смутных размышлениях по поводу того, что сейчас произошло. Причём волновало меня не озарение по поводу бусин. В том, что они лежат под лопухом и через пару минут будут найдены, сомнений не было ни на грош. А вот в том, что всё это тихо-мирно сойдёт мне с рук, сомнения были…
Не стоило так высовываться. С откровенными проявлениями такой вот прозорливости вообще надо быть крайне осторожным. Ребёнок есть ребёнок, сейчас порадует маму находкой и непременно расскажет, что где искать, это ему «дяденька казак» помог. Ну и вдохновлённая женщина, естественно, к соседям кинется, как же, её сыночка «сам Иловайский» надоумил, как пропажу найти. А дальше по цепной реакции, и если к вечеру всё село опять не будет, сняв шапки, на коленях стоять у дядиной хаты, то я не разбираюсь в людях! Но, с другой-то стороны, как ребёнку откажешь, коли у него мамка плачет…
Вот так, в ожидании неизбежных проблем вечером, я медленно доплёлся до нашей конюшни, где и рассчитывал найти Прохора. И кстати, нашёл, но не одного…
— А я вам говорю, милейший, что мне нужен Илья Иловайский! И я твёрдо намерен дожидаться его именно здесь! Я отлично знаю, что именно вы его слуга, а потому позаботьтесь, чтобы ваш хозяин прибыл побыстрее, у меня мало времени и терпения…
Ох, не приведи господь лампасами подавиться! Я прижался спиной к забору и, осторожно присев, развернулся, прильнув к щели меж досками. Старый казак вежливо, с достоинством слушал, как на него повышает голос довольно молодой, толстоватый до рыхлости человек в чиновничьем платье. Длинные, едва ли не женские волосы, неровная бородка и высокомерно-брезгливый взгляд выдавали властную, но слишком себялюбивую натуру.
— Да ты кто будешь-то, мил-человек?
Я лишний раз поразился выдержке моего денщика.
— Имя моё вам знать без надобности, оно и так слишком известно! Ваше дело — поскорее доставить сюда Иловайского, а уж он даст мне отчёт за свои неразрешённые действия и народную смуту!
Ого, не слабо… Значит, у дядюшки этот тип пытался выведать, что за секретную миссию я выполняю и почему об этом не оповещена вся общественность, а тут меня уже преспокойно обвиняют едва ли не в государственной измене?! Безнаказанными такие слова оставлять нельзя…
— В чистом поле белый хрен, ни фига себе рефрен, — так же простодушно удивился Прохор, а господин Митрофан Чудасов (кто ж ещё!) вдруг презрительно фыркнул и на него:
— Банальная рифмочка! Так уже ни в одном культурном поэтическом обществе не пишут…
— А как пишут?
— Да уж не так примитивно! Истинные профессионалы слова пользуют акростих!
— Что ж за зверь мудрёный, ровно слон недоёный? А доить слона можно тока спьяна, на трезвую головушку — предпочтёшь коровушку… — не задумываясь, выдал мой денщик.
Уездный учитель примолк, переваривая, а потом вновь брезгливо выпятил нижнюю губу:
— Вы, видимо, местный самородок? Приличной литературы не читали, основ стихосложения не знаете, в столичных поэтических кругах не вращались, где уж вам понять тонкости верлибра, анапеста, тавтограмм, омограмм и изящную возвышенность выверенного акростиха!
— Да ты хоть один покажи, батюшка, — скромно попросил Прохор. — А уж мы одолеем, не сложней же он слов человеческих…
Всё. Раз разговор съехал на стихотворную стезю, я могу до вечера забыть о происках этого чиновного типа, ему отсюда живым не уйти. Надо бы и мне потихонечку делать ноги…
— Ну вот хоть к примеру: «Какая сво… какая сво… Ты — божество!» — горделиво прочёл Митрофан Чудасов. Прохор ничего не понял, я тоже, поэтому решил пока остаться.
— Ага, молчите, то-то же! Или вот ещё, оцените: «Машка мыла миску, молоко молилось мелко. Мужем мычал модно, Машка молчит мрачно. Мысль мылила мозг — может, могу Машку?» Ну, каково, а?
— Да-а, дурака дрекольем давить — даст дуба. — Мой поэтичный денщик скорбно перекрестился, я повторил его жест, убогих казаки не трогают. Мимо проходящие крестьяне с интересом покосились на меня и тоже прислушались.
Уездный поэт небрежно откинул назад роскошные кудри и гордо продолжил:
— «У лика улика: отпечатки от печатки!»
— Грозно? Не мало?! Гроз ноне мало… — Похоже, увлёкшийся Прохор лепил первое же пришедшее на ум.
Чудасов покраснел, но не сдавался, а публика меж тем быстро увеличивалась за счёт наших же незанятых казаков и вольной пацанвы…
— «На море роман!» А теперь прочтите эту волшебную фразу наоборот, каково, а?! Сражены?
— Город, казак, дорог…
— Плагиат! Я это где-то уже читал!
— А я, мил-человек, и слова-то такого не знаю, — развёл руками наш донской стихотворец. — Да тока я тебя наслушался, а не хочешь ли ты нашим немудрёным слогом позабавиться?
— Не хочу! — гордо ответил уездный учитель и замер: в тяжёлой ладони старого казака чёрной змеёй играла нагайка.
Кто-то из крестьян заботливо притащил длинную скамейку, неужто и впрямь подумали, что мы тут интеллигенцию пороть будем? Хотелось бы, конечно, но увы…
— Ты присядь на скамеечку да слушай помаленечку. Народ зазря не орёт, а поднимет дубину, так береги спину и то, что пониже, не доводи до жижи.
— В ка-ка-ком смысле?
— К рыхлому брюху да и туг на ухо?! Поубавь-ка спесь и к казакам не лезь, забудь про Иловайского, как про врата райские! — жестко припечатал Прохор и неожиданно бросил в мою сторону: — А ты бы шёл по своей службе, ваше благородие, мы тут с господином поэтом ещё прилюдно поверлибримся…
Ух ты, зорок глаз моего денщика! Я встал в полный рост, козырнул присутствующим и скорым шагом дал ходу за село.
Сзади слышался свист, гиканье, одобрительный хохот да беспрерывная рифмованная болтовня одного шибко борзого умника с нагайкой. Ясно, что от чиновничьего догляда я пока избавлен. Не навсегда, до вечера, а всё одно приятно…
Своеобразный у меня Прохор, но хороший, за таких вот денщиков самые высокие дворянские роды дерутся. Их дети ещё с пелёнок к полкам приписаны, а уж коли при таком дитятке денщиком казак будет, так и родители спокойны в обиду не даст, голодным не оставит, от беды убережёт, а надо, так и заботливой рукой уму-разуму научит! Мы — самые лучшие няньки, от нас спасу нет.
…Кашу я так и не получил, обеденную уже съели, а до ужина ещё дожить надо. Ломоть хлеба и шматок сала дали, за что спасибо, чем не еда! Мне захотелось уйти куда-нибудь поближе к Дону, подальше от любопытных взглядов, да побыть хоть ненадолго наедине со своими собственными мыслями. А мысли-то были всякие и разные…
Вру. Одна была мысль, и та о ней, о разлюбезной моему сердцу Катеньке. Влип я в неё, ровно шмель в малиновое варенье, и нет мне в том ни судьбы, ни пощады, ни прощения. А почему? А потому как не любит она меня и издевается всячески! Я ж по-человечески хотел, чтоб сватов заслать (куда, в Оборотный город?!), чтоб свадьба, как у всех людей (ага, а там сплошные нелюди!), чтоб нам под Новочеркасском всем миром хату поставили (а оно ей надо, в хате жить, когда свой дворец есть?), чтоб семья да дети — двойняшки, а то и тройняшки…
Во как разлакомился, приходи, кума, кисель с губы подолом утирать! Ну не выйдет она за меня, я некрасивый, небогатый, нечиновный, и перспектив на военной службе у меня никаких. Эх, а коли б она сама меня к себе в Оборотный город позвала, разве б я пошёл? Да побежал бы! Но ведь тоже ненадолго, не смогу я без неба, без солнышка, без верного коня, без старого Прохора, даже без своего ворчливого дядюшки не смогу…
С такими глубокими размышлениями, мирно уплетая хлеб и сало, я забрёл довольно далеко по тропинке вдоль берега, поросшего камышом да осокой, пока не упёрся лбом в засохшую ветлу. Вот тут меня и ждала засада!
— Попался… — Из-за ствола дерева выпрыгнул тощий чумчара в драном татарском халате. Ещё один поднялся из зарослей осоки, преграждая мне отступление. Да уж, потерял бдительность, а ведь упыри предупреждали, что чумчары след не бросают. Злобные глазки светились предвкушением мести и крови, в заскорузлых руках блеснули ножи, будут резать…
— Эх, а не пропадать же без боя! — Я в бессилии сжал кулаки, так как сабля и нагайка с вшитой пулей оставались в сенях дядиной хаты. Попробуем ломить врукопашную, но только нож штука коварная, даже случайно полоснут, так от потери крови всё равно враз ослабеешь…
— Смерть ему! — как-то очень уж патетично выкрикнули нападающие и бросились на меня с фронта и тыла.
Я рыбкой выпрыгнул с линии их атаки, да так удачно, что чумчары едва не прирезали друг друга. Кубарем выкатившись к узкому проходу меж камышовых стен, я успел почти по пояс забежать в спасительную донскую воду, когда мне навстречу всплыл новый персонаж.
И тоже с нерадостными известиями…
— Вот ты и попался, казачок! — Толстая белая русалка кинулась на меня, раскрыв сомовий рот для поцелуя, и я рванул назад на берег.
Чумчары ножки мочить не желали, а может, и просто воду недолюбливали, так что ждали меня с распростёртыми объятиями.
Я метнулся туда, сюда и застрял, мокрый как хомяк, ровненько на глубине чуть ниже колена. Русалка так мелко не подплывала, у неё хвост в прибрежном песке вяз, а нежить румынская всё так же ждала, пока я выберусь на сухое. Понятно, что никто никуда не торопился, но и долго так всё равно продолжаться не могло…
— Вылезай, хорунжий! Умирать пора.
— А куда такая спешка?
— Иди ко мне, казачок!
— Прости, красотка, ты не в моём вкусе…
То есть сначала мы, все четверо, говорили довольно вежливо и даже с неким пониманием. Но уже через пять-шесть минут они орали на меня без малейшей сдержанности и уже не стесняясь в крепости выражений:
— Иди сюда, гадёныш, хуже будет!
— Я тя своими грудями придушу и в иле закопаю!
— Тупым лезвием пустить ему кровь из горла!
— Утоплю, как крестьянин собачку!
— Одними когтями порву, быстро вылез, поганец!
Я даже подумал, а не стравить ли их меж собой, но ничего не вышло — на предложение постоять в сторонке, пока они разберутся, рвать меня или топить, чумчары с русалкой ответили гнусным хихиканьем:
— Шибко умный, да? Уж мы-то по-любому столкуемся, лишь бы мяска человеческого добыть…
Не прокатило. А поскольку помощи ждать было неоткуда, мне оставался один выход — на берег. В реку точно нельзя, с русалкой на глубине никто не поборется, а на твёрдой земле хоть какой-никакой шанс, но есть. Рискнём…
— Жрите, кровопийцы! — Я медленно пошёл на чумчар, демонстративно подняв руки вверх.
Один купился и ринулся навстречу — я с ходу приложил его сапогом в грудь, второй замахнулся ножом, и… грохнувший выстрел снёс нежити полголовы!
— Ай, зачэм дёргался, зачэм меня нэ падаждал? — Шагнувший из-за той же ветлы отец Григорий хладнокровно пристрелил из пистолета и другого чумчару. — А ты, женщина мокрая, пошла в лужу! Ещё раз моего кунака абидишь, я тебе твой хвост знаешь куда засуну?! Больше никагда икру метать нэ сможешь, да!
Русалка минутку подумала, взвесила степень риска и утопла молча, словно фрегат под всеми парусами.
Уф… Вот кто бы мне с утра сказал, что к вечеру я буду так рад обнять этого сухонького страшненького грузина с кривым носом и жутким акцентом? И ведь собственное предчувствие ни на миг даже не ёкнуло! Хорош характер- ник, а? Сам себя спасти не могу…
— Как я рад тебя видеть, дарагой!
Маленький священник в старой православной рясе, сунув за пояс два разряженных пистолета, распахнул мне объятия. И я тоже благодарно обнял его. Да! Так я и сделал! И плевать, что он нечисть, он спас мне жизнь!
— Слушай, иду сэбе тихо, никого нэ абижаю, никого нэ трогаю, «Сулико» пою, красивая пэсня, да! Дэвушка навстречу — нэ сматрю даже, стесняюсь… Мужик старый, бэззащитный — улыбаюсь ему, пусть сто пятьдесят лэт живёт, ай! Дэти были — святое, из кармана все четыре орэшка отдал, им радость, мне нэ жалко! Такой дэнь, такая пагода, такие люди, а тут эти шакалы тебя рэжуг?! Совесть есть, а?
— Да пёс с ними, вы-то какими судьбами в наших краях?
— А-а, гуляю! — подозрительно легко отмахнулся грузин.
— Отец Григорий, не верю я вам, чего темним-то? — Мне не понравился печальный блеск в его чёрных глазах и какие-то очень уж впалые щёки. — Да вы… голодный!
— Ай, думай, что гаваришь?! Кто галодный, я?! Да, я. Трэтий дэнь нэ ел. Савсэм никто в храм нэ заходит, а нэт паствы — нэчего кушать. Орэшки были, отдал, дэти, святое…
— Идёмте со мной!
— Куда, в сэло? — Он вежливо отстранился. — Кто меня туда пустит? Зубы сматри, когти сматри, да! Рога под ермолкой вот, тупые, но видно, всэ паймут, нэльзя! Я на кладбище пайду, может, там чего нарою…
— Ну уж нет. — Мне пришлось во второй раз силой развернуть привередливого грузина в нашу сторону. — Я у вас в гостях был, вы меня как принимали? Как дорогого гостя! Вот и я вам не позволю ради лишней косточки в свежих могилах руками копаться. Чего вы в гробу не видали? Да и не хоронили в последние две недели никого, точно! В село пойдём, там что-нибудь придумаем.
Мы быстренько сволокли поглубже в камыши трупы двух чумчар, всё равно их раки съедят, и бодро направились в сторону Калача. Уже у околицы я догадался сбавить ход, если вот так махнём не глядя, то ни мне, ни ему не жить. Отец Григорий — нечисть, его собаки порвут, они такое чуют, а по мою душу половина местных крестьян искушениями страдает — спят и видят, что я им всякого напредсказываю, да ещё и одарю от щедрот колдовских. Пойду открыто — сомнут страждущие, что мужики, что бабы, хоть по-пластунски ползи…
— Вот что, батюшка, ждите-ка меня здесь. — Я усадил голодающего иноверца под ракитовый куст и успокоил: — Мне одному обернуться сподручней будет, пара минут, и я прибегу с пирогами, водкой и курицей!
— Цыплёнка табака дэлать будем, — просиял отец Григорий. — И чахохбили тоже, пальчики оближешь, э! Кинзу и рэган возьми, аджику тоже! И хачапури, хотя бы одну, маленькую, аджарскую, да…
Я козырнул и, не дожидаясь, пока бедолага захлебнётся слюной, пошёл обходными путями вдоль огородов, прыгая через капустные грядки, лихорадочно размышляя, чем накормить нежданного гостя. Обычную человеческую еду он, разумеется, ест, но до ужина кашевары от котлов нашего брата половниками по шеям отгоняют. Купить съестного у деревенских? Так не на что. Дядю просить — не даст, он в дисциплине строг, ешь, когда все есть будут, а зазря не балуй! Разве что к Прохору обратиться…
— Очень надеюсь, что он уже закончил свой воспитательно-поэтический вечер и не даст мне ударить лицом в грязь, — бормотал я, перепрыгивая через плетни и прячась за заборами. — Хотя если вспомнить, на какой дружеской ноге они расстались с тем же отцом Григорием, от всего сердца обещая прирезать друг дружку, то…
Ну, в общем, как ни верти, а лучшего выхода из положения, чем обратиться к верному денщику, в голову так и не пришло. К тому же мне почти невероятно повезло, я ни на кого не нарвался по пути, а старый казак, напевая, сидел на чурбачке и ковырялся шилом в сбруе. Господина Чудасова рядом не было, свежей могилки тоже, значит, отпустил душу на покаяние. Меня он узнал сразу, по шагам, хотя я перелез через забор и подкрадывался со спины.
— Где тя черти за шиворот носили, хлопчик? Ох, не бережёшь ты родного дядьку, треплешь ему нервы почём зря и меня не слушаешься. Ить голодный небось?
— Поголоднее меня имеются, — тихо ответил я.
Прохор вопросительно выгнул кустистую бровь…
— Там этот, отец Григорий, из Оборотного города.
— Кто-о?!
— Ну тот хач, с которым вы из-за Мони и Шлёмы цапнулись, так вот он сейчас…
— Где? — мигом вскочил на ноги мой денщик. — От тока укажи направление, я ему голыми руками так в рыло горбоносое пряников насую, что вовеки заречётся казакам грубое слово молвить! А ну подавай его сюда, я ж с ним…
Добрых минут двадцать мне пришлось усмирять моего боевого товарища, пышущего праведным православным гневом к любому проявлению нечистой силы на нашей светлой донской земле. И согласитесь, кстати, уж в чём в чём, а в этом случае он был абсолютно, то есть сто- пудово прав!
Нечего им здесь шастать, добрых людей с панталыку сбивать, тень на плетень наводить. Известно же, нечистая сила на то и существует, чтоб человеку глаза застить, посулами обманчивыми заманить, на грех толкнуть да против Божьей воли дьявольскими искушениями обнадёжиться. Их цель — души нашей погибель…
Тут кто бы спорил, с нечистью в азартные игры играть — себе дороже! А ведь я не просто играю, я с ними вынужден общие дела вести, в гости заходить, за одним столом сидеть… Как представлю себе это явственно, у самого мороз по коже!
Думаю, Прохор бы меня за такое попустительство первым нагайкой поучил, но после того случая с аптекарем, когда я оборотня фактически под его прямой выстрел подставил, он счёл, что я в Оборотный город вроде как на разведку хожу. Изучаю пристально на предмет будущей атаки всем нашим казачьим полком, а как настанет час, так мы их в пики!
Не знаю, не знаю… Дело, конечно, божеское, но вряд ли Катеньку такой мой поступок сильно обрадует. По разным причинам, но, как я понимаю, больше из-за потери работы. Эх, дать бы промеж глаз тому профессору, что эдакую красавицу под землю засадил, к ноутбуку договорными обязательствами приковал, нечистую силу изучать да систематизировать…
— А слово держать надо!
— Чего, мать твою?!!
— Слово, говорю, держать надо, — поспешно выкрутился я. Видимо, в мыслях о недоступной Хозяйке последняя фраза сама собой сорвалась с языка.
— Надо, — неожиданно тихо признал мой денщик, только что в полный голос оравший на меня матом. — Не бывать тому, чтоб донской казак нечисти поганой в благородстве уступил! Он те — сухарь, ты ему — бублик, он те — гривенник, ты ему — рублик, он — стакан винца, ты ему—ведро холодца, он те картошки нарыл, а ты ему цельный стол накрыл!
— Прохор, давай банальной прозой. У нас есть что поесть?
— А энто рифма!
— Прохор!!!
— Ох мать твою, да что ж так в ухо-то орать, ваше благородие, на кой ляд я те глухой сдался?! Могу хлеба достать, сало тоже имеется, в разумных размерах, яичками варёными бабки поделятся, может… Вот тока мяса нет. Ни колбаски, ни ветчинки, ни солонинки.
— Жаль, — пригорюнился я, вообще-то отца Григория как раз и следовало бы кормить именно мясом. Причём сырым. Чьим — уже не уточняю.
— Погодь, погодь, где-то тут у меня одна мыслишка имеется, — хитро сощурился старый казак, и я (каюсь!) пошёл у него на поводу. — Вроде староста местный твою милость на тётку одну древнюю умасливал, дескать, беременность ей не даётся, так она полон двор скотины держит. Ужо небось за совет от самого Иловайского курочкой не обеднеет?
Я махнул рукой, деятельного денщика сдуло, как пенку с молока. Тьфу, зараза, неужели опять в рифму?! Не приведи господи подхватить эту поэтическую инфлюэнцу…
Пока сидел один, всё думал и думал, что да как мне посоветовать той бедной восьмидесятилетней женщине по вопросу невнятной задержки деторождения. Я-то и со своим даром никак управиться не могу, проявляет силу, когда ему взбредёт, а не по моему желанию. То есть рад бы воспользоваться на благо общества, но…
Хотя на кой леший ей ещё и дети в такие-то годы? Не своими же скромными данными я ей в этом поспособствую, да? Там, говорят, полсела безрезультатно старалось, ну не дано, так не дано, чего уж зазря Бога гневить. Пожалуй, мы спороли горячку, согласившись на такое дело ради одной чахлой курочки. Надо срочно вернуть Прохора!
— А вот и я, ваше благородие. — Мой отчаянный денщик появился буквально в ту же секунду, запыхавшийся, потный, красный и донельзя довольный собой. — Всё село оббегал, что у кого успел, то и набрал, вот уж цельную корзину снеди кровопийце твоему спроворил!
И он гордо выставил передо мной огромный плетёный короб, набитый всем съестным по самую маковку. Тут были: хлеб, колбаса, яички, сало, зелёный лук, варёная картошка, огурцы, крынка сметаны, бутыль самогона и, как обещано, свежеощипанная куриная тушка. Отец Григорий должен был лопнуть от счастья и переедания!
— Ну, каково?
— Любо, — честно признал я и, прикрывая ладонью глаза от нестерпимо сияющего Прохора, уточнил: — А теперь скажи, кому и сколько мы за всё это должны?
— Сущую безделицу!
— Это понятно, но уточни ещё раз, на сколько лет ты продал меня в рабство?!
— Бабке Степаниде — с деторождениями удружить, сам знаешь, она тут наипервейшая проблема. Чернявую девку Маню — замуж выдать, косит на один глаз да ленива, из местных никто не берёт. Девке Василисе (гуторят, что она и не девка уже) — то же самое, да с приданым, тогда кто хошь возьмёт. Толстой тётке Агафье — пропавшую семь лет назад козу сыскать, всех примёт рог сломанный да синяя лента на шее. Ну и тётке Варваре — самое простое, чтоб у её соседей на Рождество тесто не поднялось, а молоко убежало! Делов-то…
— Действительно, — согласился я, покрываясь холодным потом. — Ну ты покуда тут с народом пообщайся, а я нашего гостя горбоносого попотчую. Через часок вернусь и всем всё устрою.
— Добро, — не моргнув глазом, согласился Прохор. — Тока ты там не засиживайся с этой нечистью поганой, я ить сколь сказок ни расскажу, долго баб не удержу, им не я награда, им — тебя надо! Тело твоё белое, брови твои смелые, профиль тонкий, голос звонкий, руки сильные, очи красивые, осиную талию да крепкую генитал…
Я покраснел и, подхватив корзину, по-пластунски исчез не прощаясь. Вот чую, доведёт он меня своей станичной простотой до цугундера, ведь лепит, бедовая голова, прямым текстом такие вещи, от которых даже во французских романах приличные барышни сразу в обморок падают. Да не только барышни, но и замужние дамы при попытке представить в деталях намёк бравого казака…
Говорят, был случай, когда он генералу Ожеровскому разок на балу депешу от самого Платова передавал, так тоже с рифмованным сопровождением. Я дословно не перескажу, но общий смысл в том, что на Березине наши донцы успешно натянули старой гвардии Наполеона не только нос, но и глаз! Причём на столь любимое проктологами место… Бал сдох на корню! Два музыканта подавились тромбонами, барабанщик прогрыз барабан, кавалергарды просили перевести им стишок на французский, гусары выносили женщин на руках, хотя сами ржали как лошади, а интеллигентный Ожеровский от всей души благодарил станичников за столь приятные известия!
…До того памятного куста, где мною был оставлен голодный грузинский батюшка, я добрался довольно быстро. Мог бы, разумеется, ещё быстрее, но тяжёлая корзина всё-таки существенно замедляла шаг. Отец Григорий честно сидел в ожидании, но, видимо, времени даром не терял, вид у него был довольный, а вокруг валялись свежие вороньи перья. Значит, перекусить успел…
— А, гамарджоба, генацвале! Нэужели стока всё одному мне принёс? Вах, Иловайский, я тебя нэ кунаком, а братом назову! А хочешь, дядей, даже папой сваим! Мамой нэ могу, мама одна такая, э-э…
— Лишнее это, право слово, отойдёмте-ка подальше, а то у нас народ любопытный. Пристанут, начнут расспрашивать, что да как, когда прибыли, с какой целью, где регистрация?
— И нэ гавари. — Мигом вскочив на ноги, грузин указал пальцем на что-то у меня за спиной. — Иммигрантов нигде нэ любят. Уже бегут спрашивать, да?
Я сначала прислушался, а только потом обернулся. Ну уже просто чтоб знать более-менее точное количество, потому что на слух казалось, что к нам с воем несётся всё сельское население Калача. На самом деле нет, конечно, там даже и половины не было. Так — бабы, девки, старухи, дети… Нет, наверное, половина всё-таки была. Уходим?
То есть я только хотел это предложить, но, как оказалось, уже некому, моего дорогого грузинского друга сдуло попутным ветром с низкого старта с корзиной под мышкой. Мне она все руки чуть не оторвала, а он летел легче перышка, вот что значит жилистый и своя ноша не тянет. Всласть налюбовавшись его талантами, я тоже не стал дожидаться худшего (а что может быть хуже бабских разборок?) и резво, налегке припустил следом…
— Маладэц, саабражаешь, хвалю! — не сбавляя темпа приободрил меня отец Григорий. — В лэс сварачиваем, в лэс, там у болота тайный ход есть.
— А через трубу никак?
— До трубы далеко, в другую сторону, паймают, э!
Вот тут я был с ним полностью согласен: судя по воплям «наддай, родимые, уйдёт казачок!», погоня неумолимо приближалась, и сдаваться в расчёте на милость победителя не стоило. Милости не будет, будет групповое осрамление меня посредством восьмидесятилетней бабки Степаниды. Все прочие уныло дотопчут что останется…
В редкий лесок мы свернули на ближайшей же тропинке. Судя по всему, батюшка отлично знал здесь каждую былинку, мы прыгали с кочки на кочку, отчаянно забираясь в самою трясину. Головные платки и яркие юбки двух-трёх наиболее резвых преследовательниц уже мелькали шагах в пятидесяти. Не драться же нам с девчатами, а откупиться нечем…
— Прыгай! — выкрикнул отец Григорий, с разбега сигая в небольшую лужу посреди густой, слипшейся тины. Ну и влип, естественно, едва ли не по пояс!
— Я туда не полезу.
— И правильна! Ошибка вышла, э?! Нэт тут хода. Вот рядом в лужу прыгать нада. Вытащи меня, да…
Я подал ему руку и с огромным трудом выволок из чмокающей трясины, не желавшей расставаться с жертвой, тощего рогатого грузина. В тот же миг за нашими спинами раздался оглушительный визг:
— Тута они, тётеньки! Поймали-и!
— Ага, щас, э-э?!!! — громко ответил батюшка, показал им язык и, крепко вцепившись в мою руку, гордо шагнул во вторую лужу. Кажется, я успел хотя бы матюкнуться…
Когда открыл глаза, мы вдвоём стояли на кирпичных ступеньках уводящего вниз подземного хода. Сквозь мутную рябь воды были видны перепуганные сельские девчата, с круглыми глазами указывающие на то место, где мы только что героически «утопли». Желающих прыгнуть вслед не было, значит, конченые дуры в погоне не участвовали. Уже радует, может, их в Калаче вообще нет? Хотя это вряд ли, Россия всё-таки, как же без дур…
— Что засматрэлся снизу ввэрх, всё равно юбки длинные, — неправильно истолковал моё стояние отец Григорий. — Пашли давай, корзина цэлая, ничего нэ уронил, ко мне придём, такой пир закатим, да!
Я не стал полемизировать, главное, чтоб он довёл меня до Оборотного города, а там каждому своя дорога— кому в нечестивый храм, а кому и к красавице Хозяйке. Катенька вроде бы говорила, что ждёт меня к вечеру? Ну вот я и припёрся, ничего, что на пару часов раньше, вечер понятие растяжимое…
Корзину мы уже несли вместе, дружно держась за ручку. Священник-кровосос радостно делился рецептами национальных блюд, последними городскими сплетнями и, пользуясь правом разглашения исповеди (у них можно!), наконец-то поведал мне полную печали историю кабатчика Вдовца. Чтобы не тратить время и бумагу на передачу его характерного акцента, перескажу вкратце своими словами…
В сущности, ничего особо поучительного там нет, но ведь если кому надо, тот везде найдёт философский урок. Молодая семейная пара, обвенчавшись по неправедному обычаю незаконным браком и торжественно плюнув на икону Вельзевула Критско-Самофракийского, открыла свой семейный трактирчик. Дела шли ровно, ни шатко ни валко до тех пор, покуда молодожёны не додумались ввести ежевечернее шоу «Кто кого вперёд отравит».
То есть он сыпал ей мышьяк в румяна, она ему — змеиный яд в нюхательный табак, он ей рыбу фугу, она ему суп-пюре из мухоморов, он ей голимую водку, она ему просроченные лекарства.
Народ на это дело валил толпами, делались ставки, риск щекотал нервы, азарт бил ключом, проигрывались целые состояния, и трактир богател со сказочной скоростью. Ну и печальный результат тоже не заставил себя долго ждать, кто победил, угадать нетрудно — Вдовец остался один с навсегда приклеенной чёрной кличкой, а его прежнее имя было предано забвению.
В память о безвременно отравленной, но горячо любимой супруге каждая чётная рюмка в его заведении всё также подавалась отравленной. Все, разумеется, об этом знали, но завсегдатаи не переставали забегать вечерком на огонёк за очередной порцией адреналина — вдруг кто перепьёт и собьётся со счёта?
— До сих пор по сваей жене таскует, да, — сочувственно закончил отец Григорий. — Ка мне в храм ходит, сыдим, «Сулико» поём, плачем… Но ты к нему нэ хади — атравит. Слёзы одно, а бизнес есть бизнес. О, вот и арка уже, савсэм пришли!
— Сколько же их у вас тут?
— Арок? Многа! В Оборотный город разные пути ведут, попасть легко, выбраться трудно. Но ты со мной, э! Никто нэ тронет, нэ бойся, я тебя в абиду нэ дам, я…
Бабах!!! Из-за арки громыхнула страшная как грех старушка-аркебуза, и тяжёлая свинцовая пуля впилась в стену над моей головой, чудом не пробив папаху. Я молча подобрал кусочек свинца, размером с китайское яблочко, и ткнул под нос бесстыжему грузинскому батюшке…
— Ты что дэлаешь, шакал бэзмозглый?! — Отец Григорий тут же оставил на меня корзину и, кинувшись к арке, выхватил оттуда за грудки огорчённого промахом охранника. — Ай, морда твоя козлиная, нэ видишь, кто идёт, да? Я тебя за такое дело сваей рукой закопаю, а патом ещё от церкви отлучу, кутык бабуиновый!
Лично я такого слова не слышал, мне было интересно, при случае спрошу перевод.
— Чего, чего, чего надо-то?! — вяло огрызался бесёнок. — Нормально всё, раз ружьё есть, то пальнуть обязан!
— Зачэм кунака моего стрэлял? Зачэм «руки вверх» нэ говорил? Зачэм мазал?!
Пока эти двое препирались и спорили, я спокойно подошёл поближе, заглянул за арку и, найдя в уголке солдатскую лядунку с порохом и пулями, тихо булькнул туда немного самогону. Ну их, этих бесов, ненадёжный народец, так и норовят после всех мирных переговоров тебе же в спину шмальнуть. А с мокрым порохом искушения меньше…
— Эй, ты, случаем, не Иловайский будешь? — неожиданно обратился ко мне рогатый охранник. — Хозяйка-то приказ выдала — всех Иловайских до неё пропускать беспрепятственно!
— А чего же стрелял тогда? — удивился я.
— А насчёт того, чтоб не стрелять, указаний не было, — нагло ответил он, за что ещё раз словил меж рогов твёрдой батюшкиной рукой. Да этих упёртых лупи не лупи, мозги и так по гроб жизни отбитые, зато храбрости хоть отбавляй. Ладно уж, пойдём дальше, раз Катенька уже позаботилась о пропуске на мою персону…
— Гад такой, — бормотал всё ещё не остывший священник, пока мы удалялись от арки, и вдруг, резко развернув меня за плечи, заорал в полный голос: — Стрэляй давай, да!
— Хренушки, — скорбно донеслось в ответ. — Ктой-то мне весь порох обмочил…
— Ха! — опять развернул меня батюшка, сияя белозубой улыбкой, как солнце над Тифлисом. — Шутка такая смешная, э! Я знал, что ты ему порох мочил, я всё видэл, пашутил с табой, да!
Я хмуро выгнул бровь. Нечисть, она и есть нечисть…
Всю дорогу до города этот грузинский юморист трещал не переставая, избегая встречаться со мной взглядом. Вот и гадай теперь, когда он успел столковаться с бесом насчёт второго выстрела. Никому доверять нельзя.
Кроме разве что той же Катеньки, да и она, по совести говоря, меня всерьез не держит, а так, ради контакта с представителем человеческого племени данного исторического отрезка. Интересно, так у неё самой-то парень есть? Надо будет непременно спросить при встрече, а то буду вот так долбить лбом ворота её сердца, а она, поди, давно другому обещана?! Тогда чего уж, пожелаю счастья молодым да и пойду восвояси на Гребенскую линию проситься, под пулями чеченскими буйну голову сложить…
А что? Зато, говорят, там красиво — горы, вино, шашлык, фрукты разные, не сразу же убьют-то? Но как только — чтоб Катьке-изменнице вот в тот же день письмо роковое отправилось, дескать, «погиб Ваш хорунжий Всевеликого войска Донского Илья Иловайский, умер, весь кинжалами вражескими исколотый, с Вашим светлым именем на устах. И сотворите ради него милость Божию, коли когда мальчика родите, так назовите Илюшенькой». А в конце письма эдакий романтический рисунок — кровоточащее сердце, пронзённое стрелой амура.
Тьфу! Самому противно, надо ж было такое придумать…
А на входе в городские ворота меня торжественно встретили два русоволосых красавца, в нарядной одёжке, бледные, как кефир, но с широкими улыбочками до ушей. То есть парни и рады меня видеть, но активно проявлять свои чувства тоже не рискуют, по причине того, что к каждому за правую руку привязана адская собака, из тех, что охраняет Хозяйкино жилище.
— Здорово дневали, братцы! — Я кивнул упырям и приветливо потрепал по загривкам ужасных псов. — Чего кислые, как англичане или русские щи?
— Ты это, хорунжий, руками тока не сильно размахивай, — осторожно попросил Шлёма. — А то энта помесь тигра с крокодилом чуть чего кусают кого поближе за что помягче. Больно, спасу нет…
— А так всё хорошо, — поспешил успокоить изумлённых таким поклёпом псов миротворец Моня. — Хозяйка как тебя у арки увидела, так сразу нас навстречу отправила в качестве почётной гвардии и охраны.
— Ай, какая охрана, зачэм глупые вещи гаваришь, э?! Я сам кунака сваего вездэ проведу, одын всэх зарэжу, сам Иловайского буду…
Два пса одновременно оскалили страшные зубы, и отец Григорий на том же накале резко поменял концовку предложения:
— …таким храбрым звэрям передавать в целости и сохранности! Бэрите, да! Заботьтесь о нём, бэрегите его, он же для меня как брат! — И, уже повернувшись ко мне, с заискивающей улыбкой добавил: — А ещё весь корзин нада в церковь занести, это па дароге. Нэдалеко. Савсэм рядом, э?
— Полчаса как минимум и совсем в другую сторону, — честно предупредили меня упыри.
Грузинский батюшка попробовал было цыкнуть на них, но, встретившись взглядом с немигающими собачьими глазами, бодро взвалил продукты себе на спину и исчез, как предрассветная дымка над горой Машук.
— Мы так поняли, что ты сейчас без своего Прохора?
— Он наверху остался, прикрывая мой отход, — не моргнув, соврал я. — И кстати, уж извините его, он не со зла на вас наехал, просто беспокоится за меня.
— И правильно делает, — сурово насупился Моня. — Иловайский, ты ить не в первый раз в наших краях, почему без оружия? Ни сабли, ни пистолетов, даже обычной нагайки не взял! Тебе тут курорт, что ли?
Да ему, видать, жизнь надоела, — повысив голос, поддержал Шлёма. — Вот скажи, бутерброд ходячий, что ты будешь делать, ежели я сейчас тя укушу?
Ответ мог быть только один, короткий, прямой и максимально красноречивый. В смысле так, чтобы сразу с ног долой, клыки настежь, коленки вовнутрь и лёгкий дым из отпавших ушей. Вроде получилось…
— Ты не насмерть его?
— По-моему, нет, — неуверенно успокоил я огорчивишегося Моню. — Ты его по щёчкам похлопай или водичкой побрызгай, глядишь, и отойдёт.
— В мир иной?
— Да ладно! Я же его не дубиной, а кулаком. У нас в станицах даже пятилетние дети такой удар держат. Вот если б наотмашь, с разбега, да не в челюсть, а в лоб…
— Ага, то есть такое у вас дети уже не держат. А девушки?
— Девушки держат. Ещё и сдачи дают, не стесняются. — Милое у вас воспитание на Дону. — Моня склонился над распростёртым другом и, поразмыслив, предложил: — Слушай, может, тебе самому до Хозяйки пройтись? А чтоб никто ничего худого не помыслил, так ты обеих собак себе возьми. Справишься?
— Легко. Только перед Шлёмой неудобно как-то…
— А я без претензиев, — на мгновение пришёл в себя балдеющий упырь. — Ещё чуток полежу, и повторим, да?
— Мазохист, — извиняясь, пробормотал Моня, передавая мне два поводка.
Я позволил псам вылизать битую Шлёмину физиономию, уточнил направление и вольным шагом двинулся в путь. Адские создания, виляющие хвостиками, действительно показали себя самой надёжной и бескомпромиссной охраной.
Помню, разок на меня слишком откровенно облизнулись двое незнакомых вампиров — собачки лениво гавкнули, и кровососы резко предпочли сделать вид, что просто целуются.
Потом сумасшедшая ведьма на метле попыталась, завывая, на бреющем полёте цапнуть меня за воротник и увлечь к себе в печную трубу. Псы в одновременном прыжке вырвали из-под неё помело, сгрызли, а потом ещё и оплевали опилками спикировавшую в соседний забор бедняжку.
Ну и набегали два или три раза шумливые подростковые банды бесенят, кидались издалека всякой помойной дрянью, обзывались и тут же удирали, не дожидаясь даже насмешливого собачьего взгляда в их сторону. А потом какой-то мелкий гадёныш выбросил прямо перед нами драную, полудохлую кошку!
Может, конечно, и не выбросил, может, он её нёс себе на ужин и просто уронил от неожиданности и удивления. Может быть, кошка была не совсем ещё при смерти или как-то резко вспомнила свою боевую молодость, не знаю, не знаю…
Но при виде адских псов она выгнула спину дугой, вздыбила жалкие остатки шерсти и с гнусавым воем, типа «хрен догонишь!», понеслась вниз по улице. Собаки, как вы уже догадались, тоже отреагировали вполне предсказуемо. Им же глубоко фиолетово, что их поводки намотаны мне на руки и в один миг их не снимешь.
— Посторонись, несознательные, зашибу-у! — тонко орал я, едва ли не ласточкой летя над мостовой за счастливыми псами, наслаждающимися жаркой погоней за кошкой, которая всё ещё хочет жить. О, святый Боже, святый бессмертный, помилуй мя, что это было…
Вы знаете, как бегают кошки? Во-первых, быстро, во-вторых, зигзагами, в-третьих, там, где это им удобно. А в результате мне четыре раза пришлось с разбегу сигать через чужие палисадники, три раза перепрыгивать ямы, рытвины и траншеи, пару раз почти вертикально по стене вверх и кубарем вниз, а напоследок меня успешно протащили волоком через неизвестно откуда взявшуюся лужу!
Но веселее всего было, когда эта подлая мурка, свернув за угол, не сбавляя хода, влетела в целую похоронную делегацию и в великолепном балетном прыжке уселась перевести дыхание прямо на крышке гроба. Не более полминуты, потому что потом в толпу врезались мы…
Бедная нечисть сыпанула во все стороны, останки покойного (колдуна, беса, вампира, леший его теперь разберёт) были безжалостно растоптаны и разнесены на сувениры. Кошка умудрилась скрыться в суматохе, а я подъехал к Хозяйкиному дворцу, уже сидя на перевёрнутой гробовой крышке, с венком на шее и чёрной лентой «От жены, тёщи и любовницы — мы тебя помним, сволочь!». Кто бы сомневался, меня забудешь, как же…
— Мамма миа! Нон чизоно скритго, кретино-импотенто? — приветливо раздалось из львиных зевов, украшавших медные ворота. — Если кто чего не понял, то я рада тебя видеть, Иловайский! Заходи!
Я кое-как встал на ноги, проверил, все ли части тела на месте, ничего не отбил, ничего не отколол? Потом снял венок с шеи, аккуратно сложил всё в побитую крышку гроба и, не дожидаясь мстительных родственников покойного, вместе с довольными прогулкой псами вошёл внутрь двора. Оба зверя, на прощанье лизнув мне руку, отправились к своим товарищам за ограду, а я поднялся по уже знакомым ступенькам наверх. А там меня ждал роскошно накрытый стол и сияющая Катенька в мужских штанах и облегающей кофте под горло.
— Что, огорчён? Да, декольте сегодня не будет, пялиться не во что, можешь смотреть мне в глаза, а не туда, куда облизываешься. Дай чмокну в щёчку! — Она церемонно, словно на Пасхе, похристосовалась со мной в обе щеки и пригласила присесть. — В прошлый раз ты меня угощал, сейчас я накрываю футбольное поле. Образно выражаясь, конечно, наша полянка поменьше. Смотри сюда. Это консервы, открытые, с паштетом из шпротов. Сама не ем, но ты попробуй, они на любителя. Это бананы, это киви, ты таких фруктов у себя на Дону не видел, едят без кожуры. Бутерброды с колбасой, сыром, ветчиной и крабовыми палочками. Типа «палочки» натуральных крабов, но из рыбьего жира, красителя, усилителя вкуса и соевого белка. Есть пепси и меринда, тебе чего налить?
— Э-э… благодарствуем, на твой вкус, — вежливо выкрутился я, потому как половина названий являлась для меня абсолютной китайской грамотой. Хотя на вид вроде вполне съедобно.
— Ясненько. — Катя понятливо кивнула. — Давай проще, хватай то, что беру я, и поступай с ним так же, как я поступаю. Вздрогнем?
Она протянула мне маленький металлический бочонок с дыркой. Я храбро отхлебнул — холодная пузырящаяся жидкость сладко обожгла нёбо и ударила в нос. Сейчас чихну…
— Ты ешь, ешь, закусывай, пепси такая вещь, не зажуёшь — посадишь желудок. Я, что могла, тебе выяснила. Немного, но ты ж у нас голова, справишься. Чавкай на здоровье, а я пока покажу, чего нарыла.
Моя красавица встала, потянулась и нажала кнопку на волшебном ноутбуке. Экран приветствовал нас уже привычной мелодией, загорелась картинка рабочего стола, изображающая ту же Катеньку в тёмных очках, с девичьей косой до пояса, стоящую в полупрозрачном летнем сарафане у берёзы, с яркой надписью вдоль экрана: «О да-а, я хочу-у… Да не тебя, а в отпуск!»
— Вот, смотри сюда. — Она быстро пощёлкала клавишами, и передо мной открылась старая карта. — Это то, что ты мне оставил, а вот то, что удалось восстановить. Как, впечатляет?
Я охнул и едва не прикусил себе язык, увлёкшись бутербродом. На экране высветилась совершенно чёткая, незамызганная и непорванная карта, такая, какой она была в момент своего создания! Все надписи с обратной стороны были восстановлены, перевод не составлял труда, и шансы найти клад сразу выросли до небес!
— С тебя вобла и сало, благодарных поцелуев не надо, — сразу расставила все точки над и гостеприимная хозяюшка. — Вот без обид, Илья, не впадай в комплексы, сам подумай — у тебя служба, у меня работа, ты там, я тут, что нам светит? Хочешь, банку пепси с собой подарю? Забирай! Пусть потом археологи вешаются…
— Благодарствую, не стоит, а старую карту можно ли вернуть?
— Запросто. И новую дам в распечатке. Только не брался бы ты за это дело. Всем, чем хочешь, чую, что нехорошее оно. Не так там всё просто, и не надо тебе в кладоискатели на кладбище играть.
— А вам-то что с того, разлюбезная Катерина, простите, не знаю отчества? — как мне казалось, резонно спросил я, переходя на «вы» и вставая из-за столам За хлеб-соль спасибо, за объяснения тоже поклон земной, более с намёками да чувствами приставать не стану, сам гордость казачью имею. В Оборотный город тоже не вернусь, а случится в помощи моей нужду иметь, так Моню со Шлёмой пришлёте — я у вас в долгу…
— Уйти, значит, хочешь? — тихо прошептала она, опустив дивные ресницы. — Бросаешь меня, да? Ну и пошёл на фиг! Больно надо, жила без тебя, и ещё проживу! Мне, может, до смены какие-то полтора года отпахать осталось, сама справлюсь как-нибудь, не маленькая! Гордость у него казачья… А у меня? А обо мне ты хоть на минуту башкой своей чубатой подумал? Или ты другим местом думаешь?! Как на грудь мою пялиться, так он тут первым набежал, а как я глухо, без декольте, так сразу «вы, вам, спасибо, приставать не стану, я у вас в долгу…». Тьфу! Бери свою карту и уходи!
— Вы… ты… чего орёшь-то? — как-то даже опешил я.
— Кто на тебя орёт, кому ты нужен?! — Она шагнула назад, едва не смахнув со стола свою же книгу-ноутбук, в сердцах швырнула на доску с кнопками и шпеньками полотенце, громкоговорящая серая «груша» упала на пол, а Хозяйка встала ко мне спиной, надутая, как енот-полоскун у грязной речки в половодье.
— Катенька, свет мой…
— Ага, лампочка электрическая! Получил, что хотел, и вали!
— Да мне ж без твоей любви никакой клад не в радость…
— Какой любви? Ты, вообще, о чём, Иловайский?! У тебя поперёк папахи кириллицей написано — «дай за титьку подержаться» и «хочу секса без обязательств»!
— Чего я хочу? Уж больно слово мудрёное…
Хозяйка развернулась было объяснить, да не судьба,
взгляд её пал на какой-то скромный шпенёк, вроде бы наклонённый не в ту сторону, и личико её нежное так исказилось, что я вздрогнул невольно.
— Микрофон включён! Нас же слышно было на всю площадь, я х… матом не ругаюсь, это был просто выдох, заткните ушки ватой, дети… А не то поубиваю всех на хрен!!!
— Как скажешь, матушка, — гулко донеслось в ответ едва ли не спевшимся хором. — А тока очень уж интересно, чем там у тя дело-то с хорунжим закончилося, коли он ужо получил, что хотел?
Катя метко опустилась на вертящийся стул и молча закрыла лицо руками. Ну вот, нешто я опять во всём виноват?
— Так уж ты не серчай на меня, дурака, я ж не со зла, а по неведению, — как можно мягче произнёс я, дерзнув осторожно погладить её по склонённой голове. — Как я мог знать, что весь народ нас слышит? Ну хочешь, сию минуту к ним спущусь и скажу, что ничего не было?! Не было ничего!
Красавица, не поднимая глаз, выдернула шнурок из какой-то дырки. Надеюсь, знает, что делает, а то ломать-то дело нехитрое, а вот как обратно вставить…
— Знаешь, я ведь тебе серьёзно говорила по поводу этого клада, французский сам знаешь или у автопереводчика спросить?
— Разберёмся, чего там… — Мне хватило одной минуты, чтобы бегло прочесть вслух: — «Дорогой Шарль! Когда ты получишь это письмо и карту, меня скорее всего не будет на этом свете. Поход в Россию был авантюрой, армия разбита, каждый из нас пытается спасти хоть какую-то часть военных трофеев. Мы с Жаном попали в плен, сумели бежать, долго скитались по суровой земле русских и на одной из просёлочных дорог нашли брошенную карету, а в ней настоящее сокровище. Оно могло бы обогатить всех нас, но идти с золотом во Францию не было никакой возможности. Увы, жестокий рок заставил нас скрыть его среди могил и поставить для охраны страшных стражей…»
— Ставь галочку! — подняла указательный палец Хозяйка, впрочем, так и не отодвинувшаяся от меня.
Продолжая гладить её по голове правой рукой, я левой поднёс белый лист с распечаткой текста на латинице поближе к глазам, кивнул и продолжил:
— «Древнее баскское заклятие на крови защитит клад и не отдаст его в чужие руки. Ты знаешь его наизусть, твой дядюшка учил нас этому, когда мы были безмятежными детьми и маялись зубной болью. Я составил план, уверен, что ты всё поймёшь правильно. Если мне не суждено больше увидеть прекрасную Францию, то мои товарищи, поочерёдно храня карту, вручат её тебе. Ты честно вернёшь каждому уцелевшему его долю. Не медли, ибо демоны…»
— Ещё одна галочка!
— «…ибо демоны всегда голодны и не будут ждать вечно!» Что, уже всё?
— Практически, — вздохнула Катенька. — Ниже только адрес этого Шарля, занюханной рыбацкой деревеньки пригорода Лиона, и просьба о передаче привета крошке Марго, с чьим локоном на груди автор и надеется замёрзнуть на нашей исторической родине. Итак, что мы имеем? Да ты сядь, спасибо за ласку, но хватит гладить меня, как кошку, скоро искры по волосам побегут от статического электричества. Или мурлыкать начну, а это ещё хуже…
Я вновь присел на табурет, выбрал кусок хлеба и шматок колбасы потолще, пепси пить не буду, но, может, чай есть? Катерина одобрительно улыбнулась и, проследив мой взгляд, нажала на оранжевую кнопку чудного белого чайника со шнурком.
— А тебе точно ничего не будет… ну из-за этого микрофона?
— Да плюнь на них с покатой крыши, сплетней больше, сплетней меньше… Главное, чтобы боялись, а трепать языками они обо мне могут всё что угодно. Я от этого сыпью не покрываюсь и по ночам спать не перестану. Короче, что скажешь о письме?
— А чего говорить, надо идти на ближайшее кладбище с лопатами, рыться наудачу, и, бог даст…
— Бог даст. Ещё как даст! А потом догонит, ещё разок добавит как следует за осквернение могил!
— Тоже верно. — Я опустил голову. — Слушай, а ваших упырей нельзя попросить как-нибудь деликатно в том районе покопаться? То есть, раз там всё равно скелеты лежат, может, с ними по-свойски договориться можно? Уж они-то в курсе, где у какого холмика французы клад закопали…
— А чего, попробуй, — наливая мне в кружку одного кипятку, задумчиво протянула Катя. — На Моню и Шлёму я всегда нажать могу, да и ты с ними вроде скорефанился, только особо не доверяй, кровососы всё-таки. С Вдовцом поговори, у него знаменитая настойка на фобах подаётся. Сам ставит, сам гонит, а фобы для крепости старые берёт, не меньше пятидесятилетней выдержки. В могилах-то у нас каждый второй роется, но не ради золота, сам понимаешь. Меня больше напрягает это «баскское заклятие»…
— Заварки бы?
— Прости, вот бери пакетик.
— ?!
— Иловайский, не тупи. Вот так раскрыл, обёртку выбросил, в чашку сунул и держи за верёвочку! Если б это наше российское заклятие было — нет проблем, пробили в базе данных, что почём, светит не светит, и забирай свой клад, старина Флинт! Но по баскам у меня в Сети ничего не выплыло, тёмный народец, смесь арабов и готов, свой язык, закрытая система посвящения в древние знания… Слушай, а с чего ты на это подписался, а? Тебе бабки нужны, что ли?
— Кто?! — Я резко отхлебнул чаю, едва не подавившись всплывшим пакетиком.
— Ну в смысле деньги!
— Деньги всегда нужны, казакам ведь жалованье не положено, — прикинул я. — Но тут речь не просто о золоте, а о чём-то дорогом и редком, вдруг они пытались вывезти что-то очень важное, для души, для земли нашей. Не всё же звонкой монетой мерится… Вдруг там иное сокровище?
— Романтик ты, хорунжий. — Моя любовь отвернулась и замолчала так, словно я её чем-то обидел. Чай был допит в неопределённом молчании с обеих сторон. Я видел, что она загрустила, но помочь ничем не мог.
И не потому, что не хотел, а просто не знал, как лучше. Ну подойду сейчас, скажу что-нибудь ласковое, обниму даже, а потом как? Пообещаю, что вернусь на белом коне да заберу её отсюда? Не нужно ей это. Признаюсь, что запала краса её в сердце казачье? Так ей и этого не надо. Поблагодарить за помощь и отправляться восвояси? А может, рискнуть да и…
— Тебе пора, Иловайский, — удивительно спокойным тоном, всё так же не отводя взгляда от ноутбука, объявила Катерина. — Упырям передай, чтоб наверх вывели — я приказала! Сюда больше не приходи. Мы в расчёте. Пожалуйста, уважай моё мнение и сделай так, как я сказала.
Мне оставалось только встать, сунуть за пазуху все бумаги и, щёлкнув шпорами, удалиться не прощаясь. Всё. Эта история закончена. Объяснились. Чего уж теперь, пора и честь знать…
Пока спускался вниз по лестнице, на единый миг остановился и прислушался. Но нет, приглушенных звуков рыданий, горьких слёз или хотя бы тяжёлых вздохов слышно не было. Только размеренный стук клавиш волшебной книги с живыми картинками. А я бы, наверное, забыл про гордость и соколом полетел к горлице кареокой, лишь бы был нужен…
Адские псы приветствовали меня весёлым лаем, видимо надеясь, что я ещё раз свожу их погоняться за кошками, но, чувствуя настрой человека, тихо поскуливая, пытались лизнуть мне руку через решётку. Я от души потрепал их по холке. Зверьё, конечно, лютое, но не они же в том виноваты, природа такая. Ворота за моей спиной захлопнулись сами собою, медные львиные головы безмолвствовали. Никакой особой толпы, осуждающе обсуждающей строгую Хозяйку и коварного казачка, не оказалось. Разве что деятельные красавцы-упыри терпеливо ждали меня, лузгая семечки…
— Вот только спроси, ЧТО у нас там было и сколько раз… убью! — без шуток предупредил я Шлёму, прежде чем тот открыл рот. А Моня без малейшего повода ещё и добавил собрату звонкий подзатыльник.
— Не переусердствуй, — строго попросил его я и уточнил: — За дело хоть?
— Ага, это я сам проспорил, — смущённо откликнулся второй упырь. — Он, вишь, сразу сказал, что ты про Хозяйкины ласки трепаться не станешь. А я думал, уж с друганами-то, поди, поделишься…
— Нечем делиться.
— Бывает, бабы, они такие… Накрутят нашему брату обещаний с три короба, про целомудренность напоют, папам-маменькам представят, а покуда ты с их роднёй о покосе беседуешь, они сами с первым же барином залётным к цыганам на всю ночь…
— Было? — с первого взгляда угадал я.
Моня кивнул на Шлёму, тот покраснел, аки маков цвет.
Господи ты Боже! Да неужели ж и у нечисти поганой бывают чувства, любовь, разлуки и коварные измены? Неужели и они к страданиям сердечным расположены, так чем же тогда они по большому счёту от нас отличаются? А это дорожка скользкая, начнёшь так думать, да и дойдёшь ещё до того, что у них, может, и душа есть?!
Нет, братцы, стоп! Нам, православным казакам, о таких вещах даже задумываться возбраняется. Наше дело — с земли на коня, да за шашку, да всей лавой, да на «ура-а!», а там кому как повезёт — иль «Георгий» на груди, иль могила впереди! Выход из сложившейся ситуации был один, традиционный и популярный, а главное, действенный…
— Пошли, выпьем с горя!
— Ты всерьёз, хорунжий? — не поверили упыри. — Не побрезгуешь с нами в кабаке за один стол сесть, водки выпить, под лягушачью икру да маринованные поганки?!
— Ни в жизнь, — перекрестился я. — Этой дрянью закусывать не стану! А водки выпью, душа просит…
— Видать, и впрямь подкосила Хозяйка нашего казачка, — скорбно вздохнул Моня. — Идём, Иловайский. Мы тя и в кабак сводим, и наверх сопроводим, и на разговоры, что меж мужиками по пьянке бывают, не поскупимся. Припади к моей груди, брат, выплакай, что накипело…
— Э-э, ну не до такой степени! И руки убери, и обниматься со мной не надо, а про родственные поцелуи вообще забудь! Ничего личного, только выпить и поговорить! Усекли? А то уже губки раскатали на версту по бездорожью и румянец по щёчкам такой, что сразу кастрировать хочется, гильотиной, по-французски, как котов блудливых…
Первая моя серьёзная ошибка была в том, что я напрочь позабыл советы Катерины и позволил сердобольным умникам увести меня совсем в другое заведение.
— Чё те у Вдовца-то делать? Тока стопки считать, чтоб на чётную не угодить да лапти не склеить… Пойдём в другое место, там и напоют, и накормят, и денег лишних не сдерут. У тя, кстати, гроши-то есть?
Бум-с! Вот это была моя вторая ошибка, я пригласил парней выпить, не имея ровно ни копеечки наличных средств. Заложить сапоги и папаху, конечно, можно, но тогда по возвращении мой суровый, но страсть какой справедливый дядя не только прикажет меня выпороть, но ещё и засадит в какой-нибудь сарайчик под «домашний арест». Мы ведь форму казачью не от царя-батюшки получаем, у нас и мундир, и конь, и сабля — всё за свой кошт. Кто не может, тому вся станица помогает. Я вот на полном дядином содержании…
— Ох ты ж горе луковое, совсем ни единой монетки нет?
— Из всего серебра только крест нательный на верёвочке, но его не отдам! А в долг нальют? Под честное благородное?
— Выкрутимся. — Упыри, не сбавляя шага, пожали плечами. Денег, как видно, не было и у них, так бы, думаю, выручили до завтра, не первый день знакомы.
За поворотом мы упёрлись в свежеструганую дверь, над которой красовалась потёртая вывеска «Пивняк-стопарик». Сбитые до скользкости каменные ступени вели вниз, в полуподвальное помещение, где в полумраке чадящих свечей едва можно было разглядеть всего три грубых стола, за которыми практически никого не было. То есть лишь два тощих студента в углу и один натуральный ёж размером с хорошую откормленную свинью. Этот монстр на миг вынул курительную трубку из зубов, повернул ко мне испитую мордочку, повёл носом-бусинкой, икнул и вновь уткнулся в ополовиненный мутный штоф. Чего только не насмотришься…
Моня и Шлёма бодро уселись за свободный стол, благо вдалеке от зыбко покачивающегося в тумане пьяного ёжика, и что-то быстро шепнули на ухо невнятно шамкающему толстяку за стойкой. Нам сию же минуту подали запотевшую бутыль настоящей гербовой, государственных винокурен, и три относительно чистые стопки.
— Закусь не заказываем, — подмигнул Шлёма. — Ты наших разносолов жрать не станешь, а мы опосля первого литру не закусываем, а к серединочке второго уже под столом лежим. Смысл зазря тратиться?
Моня без лишних слов быстренько откупорил бутыль и ловко плесканул каждому едва ли не всклень:
— Давай, хорунжий, скажи тост! За что пьём — за вас, за нас и за спе…
— За Хозяйку, — тихо перебил я. За нечисть пить не стал бы, водка б в горло не пошла, а за Катеньку душа горела. — Уходить надо вовремя, раз ей без меня спокойнее будет, так чего ж такой красе жизнь портить? За её счастье!
— За Хозяйку! — подняли посуду упыри, и даже ёж поддержал нас согласным глотком.
А вот после первой стопки я резко поумнел и больше грубых ошибок не совершал, то есть за полчаса умудрился довести ребят до нужной кондиции и ни капли не принять сам. Слишком важные вопросы были поставлены на карту. Хотя, по чести говоря, упыри вроде и пили, но не пьянели…
— Стало быть, ты хошь нас, честных кровососов, сподвигнуть богоугодное дело совершить на благо всей необъятной Российской империи?! Да нам-то с того какой резон — в сырой земле ногтями копаться?
— Ну мало ли… Вдруг где на косточку на обглоданную набредёте? Всё ваше. Я на кости без претензий.
— А вот энто уже деловой разговор, — загорелись упыри. — Тут уже есть об чём лясы поточить, за что языками завязаться. Ежели в цене сойдёмся, так и мы не без патриотизму! Французы, говоришь, на нашем кладбище чегой-то там сныкали?
— Угу, — тупо кивнул я, всё ещё не веря, что они так легко купились.
Да как посмели? Куда царь смотрел?! Кто энтим лягушатникам, ваще, волю дал по нашинским погостам под шарманку шляться, из-под холмиков могильных самое вкусное выбирать, права наши упырьские, суверенные, нарушать прилюдно, да ещё и карты потомкам оставлять — где что недоели?!! — завёлся Шлёма.
— Бонапартисты, что с них взять.
— Ни стыда ни совести, — подтвердил более образованный Моня. — А вот, Иловайский, коли мы тебе всё кладбище перекопаем, нам медаль дадут? За заслуги перед Отечеством…
— Всё перекопаете, скажите «спасибо», если не расстреляют, — строго осадил я. — Нам там потом не картошку сажать, думать же надо.
— Расстрел что-о, тьфу! — не слушая меня, дружно отмахнулись упыри. — Вот ежели в Сибирь сошлют, оно куда как неприятнее. Там, говорят, в морозы лютые земля как камень промерзает и покойников хоть кайлом долби, а толку? Ни одну могилку не вскроешь, ни в один гроб греться не влезешь, так уж лучше расстрел. Всё из огнестрельного оружия… Тока ты нас заранее предупреди, чтоб мы хари умыли и чистые рубахи надели.
— Э-э, не проблема. — Я доразлил по стопкам остатки уже второго штофа и, видя, что беседа уходит не туда, попытался вернуться на прежнюю тему. — Давайте начнём с малого. Вы просто найдёте мне три могилы, отмеченные вот тут на карте крестиками, а в нужном месте я уже сам пороюсь.
— Дык чё ж тут гадать-то… Две могилки прямо, а третья с разворотом. Вот дерево, вот лес, а вот… загогулина нереалистичная обрисована. Всё криво-косо, сикось-накось, руки бы оборвать Рафаэлю галльскому за энти безобразные художества! Ну не дано человеку в один прилив против ветра пожар тушить, дык неча и штаны расстёгивать… — витиевато опустил неизвестного французского оккупанта практически трезвый Шлёма. Потом посмотрел на собрата, икнул и безмолвно рухнул под стол.
— Всё, готов. Абзац котёнку, не умеет пить, — чуть виновато пожал плечами Моня и плавно сполз туда же.
Я остался один, в компании двух тощих типов студенческого телосложения и пьяного ёжика, продолжающего окутывать себя табачными кольцами. Ну, молодёжь, кем бы она ни была (начинающими вампирами, колдуна- ми-первогодками, вурдалаками-самоучками), вела себя тихо, посасывала через соломинку зелёную жидкость с убойным ароматом полыни и на меня внимания не обращала. Бурдюк с иголками вроде тоже, не факт, что он вообще и разговаривать умеет. Сам кабатчик, дважды подав нам водку, пропал бесследно, ни слуху ни духу. Но вот только стоило мне встать, как он мигом возник у стола, криво улыбаясь и подмигивая:
— Плати, казак!
Я незаметно пнул ногой сначала Моню, потом Шлёму, потом наоборот, но толку ноль — оба находились в состоянии абсолютной недобудимости, хоть ажурной резьбой их покрывай или кубачинской чеканкой, даже не почешутся.
— Сколько?
— Да денег не надо, давай чего обещался.
— В смысле? — осторожно уточнил я.
— Ну дружки твои заранее предупредили, что платить по-иному будешь… Языком!
Я окончательно ничего не понял. То ли от меня ждут мытья посуды языком, то ли отдать его на отрезание, то ли вылизывания чьей-нибудь…
— Да ведь весь Оборотный город слыхал, как ты от Хозяйки «всё, что хотел, получил», так теперь про то и расскажи, коли обещал! Даром, что ли, водку-то жрали?! Ну как она… безо всего, хороша, а? Груди-то каковы? — Кабатчик сглотнул розовую слюну. — А сама в постели небось стонет так сладко? О-о-а-а! Да, потискал, поди, на славу, за всё да по-всякому, и…
Уж не знаю, сколько в нём было весу (крупный мужик, кулак я отшиб здорово), но этот похотливый мерзавец от одного удара в ухо перелетел через студентов и всем задом прилип к спине ежа! Вопль был такой, что мои упыри проснулись.
— Иловайский, мать твою! На минуту одного оставить нельзя, ты чего творишь?!
— Я чего?!! Ах вы…
— Ша! Линяем отсель, покуда не замели, а все потом друг дружку придушите. — Бледный Моня с трудом оторвал меня от Шлёмы и вытолкал нас взашей из гостеприимного заведения. Оно очень вовремя, так как кабатчик визжал по нарастающей, за нашей спиной уже начинала лопаться стеклянная посуда.
Мы рванули не оглядываясь…
Следом выбежал обезумевший пьяный ёжик, с явным удовольствием, хоть и нетрезвыми зигзагами унося на своих иглах изощрённо матерящуюся добычу. Я так понимаю, что ни о какой оплате речь уже не шла, у хозяина появились другие, более насущные проблемы. Ну они у кого угодно были бы, в таком весёлом положении даже мой дядя верещал бы самым неподобающим образом, а ведь он настоящий казачий генерал! В мою дурную голову накрепко втемяшилась дебильная мысль о том, что даже генерала можно довести до белого каления таким количеством иголок в задницу…
— Куда бежим-то?
— Из города!
— А шагом нельзя?!
— Можно, — подумав, остановились упыри. — В самом деле, чё ж теперь спешить-то? Дело сделано, погони не будет, можно и прогулочным шажком пройтись, вразвалочку, на лавочке посидеть, чайком побаловаться.
— Это лишнее, — твёрдо отмёл я. — Давайте наверх, меня Прохор ждёт.
— В один момент! — разулыбались ребята.
И действительно, к крепостной стене мы вышли буквально минут за десять — пятнадцать. До арки тоже дошли без проблем, бес-охранник даже не пытался сотворить какую-нибудь гадость и пальнуть в спину. Дальше дорога была уже знакомая, мы вышли к тем самым ступенькам, по которым я спускался в Оборотный город в первый раз. Теперь уже кажется, что всё это было безумно давно…
Сразу вспомнилась та дикая скачка на арабском жеребце, старая нищенка, «завернувшая» мою дорогу, пробуждение на могильном камне, ржавый нож у моего горла, жуткое завывание чумчар. Конечно, яркие события тех дней изменили меня и полностью перевернули всё мировоззрение.
Словно бы плевок бабки Фроси, случайно угодивший мне в глаз, неожиданно настолько расширил горизонты, что теперь всё вокруг стало состоять из сплошных вопросов. Почему существует этот город? Кто его создал и как Господь такое терпит? Не иллюзия ли всё это? Позволительно ли православному человеку вообще заговаривать с нечистыми? Так ли хороша эта самая Катенька, раз она тут живёт и работает, а меня фактически выгнала ни за что ни про что?!
Вот ведь как бывает в детстве, когда ты совсем маленький, то твёрдо уверен в том, что маменька знает всё на свете, только спроси. Спрашиваешь, почему вода мокрая, почему ветер дует, почему огонь жжётся, почему старшие сестрицы меня с собой в баню не берут — мама даст подзатыльник, и вроде всё ясно. То есть жизнь легка и понятна!
Сейчас спрашивать не у кого. Маменька далеко, дядя ближе, но что он знает? А рядом только два «друга»-упыря и сплошные душевные метания. Как говорится, не судьба сок пить, неча и на берёзу лезть…
— Ладно, надолго не прощаемся. Ругаться на вас за подставу не буду, перегорело уже. А вот завтра ближе к вечеру жду на том же кладбище. Начнём поиски французского клада.
— Бывай, хорунжий. — Шлёма хлопнул меня по плечу. — Наше слово твёрдое, обещали порыться, так уж фуфелы разводить не станем, гнилыми отмазками не опозоримся. Верно я говорю?
Вместо ответа Моня молча обнял меня, как брата. Ну не вырываться же, я тоже по-приятельски похлопал его по спине и вздрогнул лишь тогда, когда почувствовал, что этот гад не намерен размыкать объятия. Дружеские руки вежливого и предупредительного упыря вдруг стали железным капканом, а острые крепкие зубы, лязгнув, нацелились на мою шею. Для драки не было манёвра, уклониться некуда, неожиданность коварного нападения просто ввела меня в ступор. Ей-богу, он бы загрыз меня, как курёнка, если бы не… Шлёма, с размаху шандарахнувший соратника случайным булыжником по маковке!
— Спа… спаси…бо, — кое-как прохрипел я, сбрасывая разом обмякшего Моню.
— Сам не пойму, чё на него нашло? Всегда тихушником был, за тя вон вечно заступался, а тут нате вам… Короче, шёл бы ты, Иловайский, а? Довольно тебе честных кровопийцев зазря искушать, ходит тут, весь аппетитный, кровь с молоком, аж слюнки текут…
Я кивнул и, не оборачиваясь, двинул по лестнице вверх. То есть не красивым размеренным шагом, а едва ли не галопом, практически перепрыгивая через две-три ступеньки. Не то чтобы так уж спешил убежать, просто это гнусное предательство напрочь перечеркнуло всё моё отношение к этой сладкой парочке. Ясно же, никогда нельзя доверять нечисти! Ни за что, ни при каких условиях! И кто? Моня! Вот уж от него-то воистину никак не ожидал…
Я вышел на площадку под могилой, легко нашёл железный рычаг, потянул, принажал плечом, тяжёлая плита подалась вверх, и я с наслаждением вдохнул всей грудью свежий ночной воздух. Ну наконец-то! И хоть до спящего села я дотопал почти к рассвету, зато по пути со мной совершенно ничего не случилось. Вот и рад бы соврать, а нет настроения. Никто на спину не бросался, из кустов не выскакивал, лунный свет не загораживал, в ухо не орал, хотя возможности были…
Явившись в расположение полка, я просто рухнул спать прямо на сеновале при конюшне и успешно продрых аж до обеда. Снов не было вообще, похоже, усталый организм так нуждался в отдыхе, что мозг просто отключился и не мотал мою пылкую душу по разноцветным мирам чудесных видений. Так-то, в обычном распорядке службы, сны посещают меня практически ежедневно, и какие сны! Яркие, волшебные, сказочные — про любовь, про заморские страны, про глубины морские, про людей с далёких звёзд… Да такие истории невероятные попадаются, хоть вставай поутру и с разбегу книгу пиши!
А дайте только срок, и займусь этим сочинительским делом непременно, потому что оно уж куда как спокойнее бешеных скачек по степям, долгих походов да героических войн за веру, царя и Отечество, от каковых мы, казаки, по общему убеждению прям-таки млеем…
Проснулся от божественного запаха гречневой каши, интимно щекотавшего мне нос. Даже ещё не раскрывая глаз, я потянулся, зевнул до ломоты в челюстях и поблагодарил:
— Спасибо, Прохор! Меня вчера никто не искал?
— Не-а, тока дядюшка ваш, ординарец его, чиновник тот патлатый, с рифмами, староста, бабы сельские, ну и я, грешный. А так вроде больше никто…
— Вот и ладушки. — Я встал, отряхнул налипшие соломинки и быстро сбегал во двор умыться, а уж потом и принял из рук заботливого денщика глиняную миску горячей каши.
— А ты?
— Да я-то ещё час назад отобедал, — Прохор улыбнулся в усы, — покуда кто-то тут храпака задавал знатного. Вы уж ешьте, ваше благородие, а я обскажу, чего нового на свете творится. Ну, во первых строках письма, не сойти мне с ума, ваш дядюшка будет, его кто забудет? Он в нервах с вечера, хотя вроде и не с чего… На всех срывается, зазря обзывается, в руках царёва игрушка, поди, и спит с ней под подушкой. А поэтик Чудасов с утра тарантасом прибыл да носом крутит, добрый люд мутит — Иловайского вынь да положь ему, болтуну скотоложьему! Ну и одна старуха, что глуха на ухо и на оба глаза слаба, как зараза, тоже тебя хочет, просит быть к ночи. Обещает счастие, любовные страсти да объятия жаркие, чёртова припарка, и…
— Прохор, тебя ещё не бьют за такое? — скромно перебил я, едва не подавившись остывшей кашей, потому что сразу всё представляю в лицах, а воображение у меня богатое.
— Пытались, конечно, да не словили, — самодовольно похвалился старый казак. — А тока, ежели по-серьёзному, дак ту корзинку с разной снедью, что вы нечистому батюшке скормили, как ни верти, но отрабатывать придётся. Ещё с утречка за забором народец столпился, все в ожидании, кто с надеждой, а кто и с вилами. Хоть на одну минуточку, да выйти к людям надобно. Тока дочавкай сперва, чтоб не на голодный желудок сдаваться.
Уф… Пожалуй, это то самое, от чего я и рад бы отбрыкаться руками-ногами, а куда денешься. Обещался — плати, иначе свои же за честь казачью по затылку накостыляют. И будут правы!
— Идём. — Я решительно отодвинул пустую миску, облизал ложку, со скрипом встал, поправил ремень, надел папаху и внутренне счёл себя готовым к самому худшему. В конце концов, не такие уж они там все и страшные…
— Коли Бог не попустит, так и бес не укусит, — легко поднялся вслед за мной верный денщик, заботливо сунув за голенище тяжёлую ногайскую плеть. Тоже правильно, если что пойдёт не так, он хотя бы прикроет моё тактическое отступление.
А за воротами нас терпеливо и без лишнего шума дожидалась довольно плотная толпа крестьян с напряжёнными и недоверчивым лицами. При виде меня все как-то воспрянули, приободрились и, видимо, даже обрадовались, что-де сбежать мне не удалось, а значит, и от задушевного разговора никак не отвертеться.
— Здорово дневали, люди добрые, — в привычной казачьей манере поприветствовал я сельский сход.
— Ты, что ль, Иловайский будешь? — без церемоний выкрикнул кто-то.
Я кивнул.
— Ну тады здорово, казачок, — уже более уверенно откликнулся народ.
— Чего хотели от меня, зачем звали?
— Да погадать же!
— Так я ж не цыган вроде…
— А ты посторайся, ежели обчество просит! — наставительно, с тем же оканьем, погрозил мне пальцем длиннобородый староста и весомо напомнил: — Тута денщик твой вчерась от наших баб хорчи тоскал. Дескоть, тебе оно шибко требоволось. Сам ли оголодал али болезненность едучая червя во грешной дыре кормления требует, про то нам неведомо. А тока мы добром-то поделились, вот и тебе бы честному люду тем же ответить!
— Долг платежом красен, — не стал спорить я. — Однако за талант характерника платы не берут, но и гарантий пожизненных тоже не обещаю, что увижу — скажу, чего нет — значит, то и от меня Господом сокрыто. Так честно будет? Тогда начинайте, кто первый спросить хотел?
— Я, я, вот я спрошу! — На меня сбоку налетела невысокая молодка с колышущимися грудями под серым платьем, в блёстках перламутровой рыбьей чешуи. — Война с Турцией завтра будет?
— Нет, — почему-то сразу определил я. — А тебе-то оно зачем?
— А сама не знаю. Так, спросила к слову. Нуда тогда… вот ещё…
— Осади назад, корова! — строго прикрикнул мой денщик, вздымая нагайку во внушительном кулаке. — Давайте-ка по уму-разуму поступим, один человек — один вопрос! Чай, характерник у нас не железный, ему тоже отдых нужен. Вона вас сколько набежало-о… Следующий!
И пошло-поехало. Народ попёр косяком, Прохор бдел, чтобы никто не протискивался ко мне ближе чем на шаг. Сознательные селяне сами хватали за химок зарвавшихся, но всё равно вопросов на мою голову вывалился воз и маленькая тележка. Я и так по мере возможностей пытался отвечать покороче, но…
— Уж ты скажи, Илюшенька, когда я рожу-то?
— Как только забеременеете, бабушка, так через девять месяцев и тужьтесь…
— А вот у меня муж пропал, совсем пропал, уже почитай час, как его не видела.
— Так он за спиной у вас, пальцем у виска крутит.
— Да коли, сказать пообстоятельнее, так, к примеру, ежели б был я православный царь, а хоть бы и незаконнорожденный, и взял себе веру магометанскую, а сам пейсы отпустил, свиней развёл да с ними и напился. Чё мне теперь делать-то?
— Лечиться, пока не поздно. Хотя проку с этого…
— А вот я, дяденька Иловайский, в энтом году замуж собралась. А мне не хочется. А за вас бы пошла. А то маменька торопит. А так вроде и не к спеху. А я б ещё годочков двадцать погуляла. А чё меня все взашей толкают-то, высказаться не дают?!
— Дура потому что.
— Слышь, казачок, вот у меня жена, и при ней шестеро дочек, да две сестры моих вдовые, у каждой своих девок ещё по три штуки, да тётка с племянницей, ну и свояченица с внучками переехала. Как думаешь, мне всему этому бабьему царств угодить можно?
— Никак. Проще сразу застрелиться….
Примерно через час таких вот дивных вопросов и всей лаконичности ответов язык у меня уже не ворочался. Распух, посинел и едва помещался во рту. Прохор жёстко оборвал пяток желающих всенепременно испросить «гадания» по второму разу. Без грубостей, конечно, но и без сантиментов. Сказано — всё, значит, всё! Получил ответ, поклонись и проваливай. А то, что ты, дескать, не совсем это хотел спросить и жуть как нуждаешься в уточнениях, так это не наша головная боль, иди к себе на хату репу чесать, не приставай к честным людям.
Разумеется, было много недовольных:
— Жратвы-то небось корзинами да мешками уволок, а на предсказания поскупился. Обчество не уважил. Мог бы и пообстоятельнее разъяснить, коли мы чё не поняли…
— Это за огурцы, да картошку, да холодца плошку, за мятые грушки да чёрствые плюшки, за бутыль молока да четыре бурака и шматок сала — вам гаданий мало?!
— Курёнка забыл, — тут же поправила какая-то дотошная критикесса из народа.
Мой денщик сдвинул брови, отмечая себе бдительную бабёнку, но в споры не полез, просто оповестил:
— На сегодня мы квиты. Доведётся вдругорядь добротой вашей воспользоваться, тогда и потолкует…
— А вон дитёнку Аксиньиному он, поди, задарма пропажу указал!
— Машка, да уймись… — попросил староста.
— А чего? А пущай по справедливости! Волочи сюда детей, бабы, через них всю правду как есть выведаем! — не желая униматься, продолжила та.
Я устало поднял на неё взгляд и мельком отметил:
— У вас дети не от мужа.
Бабы ахнули и мигом оттащили назад вытолкнутых было ребятишек. Выведывать о себе ВСЮ правду, да ещё прилюдно на кругу, больше непроходимых дур не было. Люди крестили лбы, задумчиво качали головами и расходились не спеша, о чём-то перешёптываясь друг с другом. Разве что тот же староста, видимо надеясь на льготы по высоте положения, подкатился к нам ещё разок:
— Вы ужо простите Марию нашу, её в девичестве осиною по бошке-то звездануло, от она ко всем и домогается. Так я тут спросить хотел об…
Прохор закрыл меня спиной и посмотрел мужику в глаза, тот опустил взгляд и отвалил.
Слава тебе господи, ещё хоть пять минуточек такого адского напряжения, и я бы просто брякнулся, где стоял. Не то чтоб отвечать было так уж сложно, сами видели, о чём меня спрашивали, но сам факт изображения из себя живого мессии утомлял невероятно…
— Ох и лихой народец пошёл, а? — с весёлым возмущением обернулся геройский станичник, по-отечески обнимая меня за плечи. — Ну а теперича пора нам бодрым шагом и к самому генералу!
— Не пойду, — жалобно пискнул я.
— Никак нельзя, ваше благородие, ить не чужой человек, а родной дядюшка ждёт. Уже дважды нарочного присылал, волнуется, переживает, так что волей-неволей, а надо идти.
— У меня язык распух…
— А вот мы его водичкой студёной прополоскаем, да и вперёд, казаки!
Я махнул рукой, позволив этому бородатому ироду с врождённым материнским инстинктом едва ли не на руках унести меня к колодцу и два-три раза от всего сердца макнуть головой в бадью. Должен признать, существенно полегчало…
Ледяная вода словно бы уносит с собой все беды и проблемы, смывая грязь не столько с тела, сколько с самой души. Горячая русская баня в этом смысле действует совершенно иначе, она расслабляет и врачует, заставляя забывать обо всём, наслаждаясь теплом и жаром. А башкой в колодец — и ощущения иные, и живость, и кровь искрится в жилах, и настроение такое, что сразу хочется убежать куда-нибудь в чисто поле, догоняя ветер!
Это если ввести в описательность сюжета разумную долю романтизма и лирики. А если без них, то вот так, с мокрой головой, усталый от недосыпа и чисто человеческого общения, но с новыми распечатками и старой картой за пазухой, я отправился к нашему заслуженному генералу Василию Дмитриевичу Иловайскому 12-му. Он ждал и, видимо, действительно волновался…
— Разрешите войти?
— Разрешаю. — Дядя стоял у окна, в штанах с лампасами, белой нижней рубахе и вязаных носках с красным узором. В руке кружка ароматного кофе, брови задумчиво сдвинуты, и взгляд в никуда, за горизонт, то есть на заднюю часть двора, где резвились полосатые котята. — Где шлялся-то?
— В двух словах не перескажешь.
— Хэх, враньё твоё я и опосля послушать успею, ты мне главное скажи: результат есть?
— В определённой мере.
— Ох, смотри у меня, Иловайский. — Дядя шагнул ко мне, указал широким жестом на стол и первым опустился на крепкий табурет.
— Отлично, значит, тоже могу присесть, беседовать будем по-домашнему, без чинов…
— Вот, это полная расшифровка текста французского письма, из неё следует, что таинственный клад действительно имеет место быть. Судя по всему, он не очень большой, но чрезвычайно ценный, и искать его следует…
— Да погоди ты, балабол. — Дядя хлопнул ладонью по старой карте. — Подождут твои бумаги, куда им деться. А вот признайся: ты ведь всё это время у неё был, у Катеньки своей ненаглядной?
— Я кивнул.
— Ну и…
— В смысле?
— Ну было у вас чего или опять оробел в нужный час?!
— Да вам-то какое дело?! — сорвался я, вскакивая так, что табуретка отлетела в угол. — Не было у нас ничего! И не будет! И не робел я ни разу! А просто… Да это только моё дело, и обсуждать свои личные проблемы я тут ни с кем не обязан! Вы мне кто генерал? Вот по службе и приставайте, а в душу ко мне не лезьте!
— Да ты успокойся, Иловайский…
— Не буду я успокаиваться! Вы мне клад найти поручили, так вот он, сегодня же пойду и выкопаю! Чего вы ко мне пристаёте, чего вам всем надо, чего сердце вынимаете…
Я и опомниться не успел, как генерал тяжело встал, обошёл стол и сгрёб меня в объятия. Каюсь, сначала я вырывался. Безрезультатно, естественно, мой дядя на медведей с рогатиной ходил и быка ударом в лоб валит, от него вырвешься, как же…
Потом вроде я заплакал. Не уверен, конечно, может, просто так, дышал тяжело, а он гладил меня по мокрым волосам и ничего не говорил. Ну в смысле важного такого ничего, а по-простому, как батька. Только отца я и не помню почти, а дядя вечно на высоте генеральского чина…
— Ничё, ничё, терпи, казак, атаманом будешь. Мало ли чего тебе девка глупая сгоряча наговорила, а ты близко-то не принимай. Уж поверь мне, старику, бабы, они на то Господом и созданы, чтоб нам искушение представлять да крепость духа нашего оценивать. Не отступай, Илюшка! Крепись! Будет она твоей, нутром чую! А что сразу не сдалась, так ей в том больше чести, наша девка, казачьей крови…
— Правда?
— Эх, а то! Я ещё на свадьбе вашей гулять буду. — Дядя потрепал меня за чуб, и в этот момент за дверью раздались шум и крики. Мы удивлённо обернулись.
В горницу ввалился рыжий ординарец, пытавшийся как можно деликатнее остановить рвущегося с поводка господина Чудасова. Поверьте, это было безумно сложно! Реестровому казаку в сто раз проще прибить штатского хлыща, чем, разводя руки в стороны, просто удерживать его от опрометчивого шага. Но дядя чиновного учителя бить запретил, чем тот и воспользовался, отважно уверовав в собственную безнаказанность…
— Сию же минуту пропусти меня к генералу, холоп!
Рыжий ординарец побагровел и схватился за саблю.
Я в свою очередь за ординарца — ведь зарубит же идиота, а нам потом расхлёбывать.
— У меня письмо от самого губернатора! Он приказывает вам оказать мне полное содействие, ибо слухи о поисках клада приняли государственное значение. Сегодня же в Калач прибудут солдаты для обеспечения моей безопасности и гарантии законного проведения раскопок. Теперь-то вы расскажете мне всё!
Я кое-как сумел вытолкнуть дядиного казака за дверь. Сам Василий Дмитриевич безмятежно принял из рук скандалиста большой конверт гербовой бумаги, неторопливо сломал печать и протянул мне:
— Прочти-ка, хорунжий, что-то у меня зрение сдавать стало под вечер. То, что далеко, — вижу отлично а за-ради писем да книг очки надевать приходится…
— «Его превосходительству генералу Иловайскому от его сиятельства генерал-губернатора графа Воронцова.
Дорогой мой Василий Дмитриевич, не могли бы вы по-дружески оказать мне некую услугу? Нижайше прошу Вас не чинить каких-либо препятствий господину Митрофану Чудасову в его расследованиях. Мне самому этот тип неприятен до икоты, но он даёт уроки словесности подруге кузины моей жены, и все они своими слезами в один голос затребовали моего вмешательства! Вы же знаете, каково спорить с женщинами, да ещё в наши годы… Уж дайте ему там чего не жалко, пусть походит в расположении полка, только Христом Богом молю, не стреляйте в него более, меня тут с потрохами съедят! Ну а будет настырен сверх меры, тогда уж… тогда стреляйте, сам понимаю, как-нибудь уладим сие досадное недоразумение…»
Во время всего чтения господин сельский поэт сначала стоял, демонически вращая глазами, выпятив подбородок и скрестив руки на груди. К середине текста его гордыня несколько пошатнулась, а к концу и вовсе начал вянуть самым неподобающим образом…
— «Засим вынужден откланяться и попенять, что давненько, батенька мой, Вы к нам не заезжали. Посидели бы вечерком, перекинулись в картишки, выпили кларета, послушали бы, как младшенькая моя на фортепьянах играет. Чудно играет! Пальчики розовые словно ангелы по клавишам так вприпрыжку и бегают… Приезжайте же! Со всем моим уважением и признательностью, генерал-губернатор, граф Воронцов, Афанасий Петрович».
— Вот спасибо, хорунжий, уважил старика. — Мой дядюшка прошёлся по горнице, задумчиво нюхнул крепкого табаку из царского презента, громогласно чихнул два раза, перекрестился и сурово поднял бровь на чиновника: — Чем могу быть полезен, господин учитель?
— Мне нужен Иловайский.
— Так я и есть генерал Иловайский.
— Это общеизвестно, надо было обязательно напомнить, да? — скривился Чудасов, — Мне нужен ваш племянник! Всё село знает, что он ищет клад, а это дело государственное, и пускать его на самотёк недопустимо. Я отлично знаю окрестности, посвятил несколько лет изучению здешних нравов, читал лекции, имею опыт, в конце концов, вам просто необходим авторитетный руководитель!
— Тебе командир нужен? — Дядя повернул ко мне благородную седую голову.
— Ещё один?! — не шутя ужаснулся я. — Да мной и так помыкают все кому не лень, от собственного денщика до вашей милости! Нет уж, увольте, я как-нибудь и сам себе шею сверну…
— Вот видите, сударь мой, не хочет он под ваше начало.
— Так прикажите, вы же генерал! — пристукнул ножкой Чудасов.
— А приказать ему я не могу, дело-то не служебное. — Дядя выразительно прокашлялся, и в дверях тут же появился всё ещё багровый ординарец. — Будь любезен, братец, проводи господина знакомца подруги кузины губернаторской жены. Да проследи, чтоб с крыльца, не дай бог, не свалился!
— Я этого так не оставлю, я буду жаловаться, я… — Возмущённое кудахтанье учёного конкурента быстро стихло, а потом резко отозвалось коротким воплем.
— Простите, ваше превосходительство, не удержал, свалился господин учитель с крылечка-то…
— Бог простит, — Небрежно отмахнувшись, мой знатный родственник отпустил довольного ординарца. — А ты, Иловайский, чего тут расселся? Давай-ка бегом да за дело! Вишь, как быстро народец-то про сокровища французские прознал, ещё день-другой протянем, так к нам сюда из самого Санкт-Петербурга всякая штатская шушера понаедет, всю плешь проедят!
— Кто бы спорил, а можно один вопрос напоследок?
— Один!
— Обещаю, — честно поклялся я. — Скажите правду вы-то сами с чего в эту историю так вцепились?
Дядюшка задумчиво покрутил усы, тяжело встал, подошёл к окну, помолчал минуту, выдержав паузу, и только после этого ответил:
— Вот эту табакерку золотую, с портретом эмалевым, мне государь, почитай, просто так подарил. Не за подвиги ратные, а только ради уважения. Могу я ему ответный подарок сделать? Взять да и вернуть хоть часть того, что Наполеон у нас в Москве награбил? Просто так вернуть, без фанфар да помпы, от казаков, от всего полка нашего. Ты уж не подведи…
— Общую нить уловил. — Я почесал в затылке, — Значит, найду клад — получу орден! Нет?
— Иловайский…
— Крест за храбрость? Повышение в чине? Отпуск на родину? Генеральский поцелуй перед всем строем?
— Иловайский, не заводи меня…
— Ну хоть из государевой табакерки нюхнуть?
— Пошёл вон отсюда! — наконец рявкнул мой дядя. Мы дружно разулыбались, скандал есть, формальности соблюдены, могу со спокойной душой браться за дело.
По селу я шёл ровным, неспешным шагом, с ощущением внутренней гармонии и чувством выполненного долга. Грустные мысли о далёкой и неприступной Катеньке уже не были так горячи и не причиняли прежней колющей боли. Во-первых, насильно мил не будешь, чего ж скорбеть о несросшемся? Было бы гораздо хуже, если б она, наоборот, всё мне обещала, заманивала, соблазняла, а потом — раз, и сбежала из-под венца! Позорище на всю станицу, а учитывая моего именитого родственника, так и на Всевеликое войско Донское!
А во-вторых, может, дядюшка не так уж и не прав? Он, разумеется, не провидец, но как ни верти, а человек с большим жизненным опытом. Кроме своей семьи с многочисленными отпрысками, дочками, сыновьями и уже внуками, у него еще и по всей Европе куча внебрачных плодов обоюдной страсти. Видный мужчина, красивая форма, лихость и обхождение, так что, как вы понимаете, всё только по любви!
В конце концов, казак я или тварь дрожащая?! Ну указала мне девушка на дверь, так надо ей в форточку букет цветов забросить! Я ж, по сути, и поухаживать за ней толком не успел, не подарил ничего, не поинтересовался её внутренним миром, а как без этого? Нахрапом и коня не взнуздаешь, так девицам тем более ласка нужна и понимание. Они тоже люди, не как мы, конечно, но ничем и не хуже…
А с осознанием всех этих моментов жизнь стала казаться куда краше, даже тот факт, что за мной бдительнейшим образом шпионили, ни в коей мере не мог испортить мне настроения. Да, я прекрасно видел суетливо перебегающую от плетня к плетню рыхлую фигуру господина Чудасова, в коричневом сюртуке с длинными фалдами, похожими на петушиный хвост. К тому же за ним стайкой неслись босоногие ребятишки, отмечая каждое его поползновение восторженным визгом и гиканьем! Ладно, решил поэт поиграть в индейцев, мне-то что с того, пусть развлекается.
Тем более что шёл я отнюдь не клад выкапывать, а просто посоветоваться с Прохором. У конюшни его не было, а проходящий мимо сотник посоветовал прогуляться к Дону.
Старый казак сидел на коряге, у отмели, с длинной удочкой.
— Тсс, ваше благородие, — сразу предупредил он. — Вот тока каркни разок громко, всю рыбу мне распугаешь…
— Поговорить бы надо, — Я осторожно присел на корточки рядом.
Сельский учитель, тяжело дыша, продирался поближе к нам куширями, с треском, матом и хлопаньем комаров. Мой денщик недовольно повернул голову в его сторону, но смолчал…
— Клюёт?
— Не-а…
— Ты вечером что делаешь?
— Ну мало ли…
— Со мной пойдёшь?
— Не казачье это дело — в могилах рыться…
— Этим займутся упыри. Твоя задача — прикрывать мне спину.
— Служба привычная, любо.
— Любо, — подтвердил я. — Пойду подготовлю всё, что может пригодиться. Выдвинемся на закате.
— Глисту энту патлатую забери, мне он тут без надобности.
Мне, собственно, так же, но чего зазря спорить? Без меня ему тут явно делать нечего, я тихо встал, развернулся и не торопясь направился вдоль берега назад, в расположение полка. Как ни странно, звуков неуклюжей слежки за моей спиной не прозвучало. Я отошёл, наверное, шагов на двадцать, прежде чем всерьёз заинтересовался и оглянулся. А дело в том, что у Прохора кажется, клевало. Он привстал, скрючился и осторожно выводил рыбу, не подсекая и не спеша, а за ним буквально в двух шагах встал на цыпочки проныра поэт-учитель, вытянув шею и пытаясь заглянуть моему денщику через плечо. Ну и, разумеется, в самый ответственный момент не удержался и чихнул, рухнув носом в лопухи!
Шум был такой, что даже я прикрыл уши. Старый казак от неожиданности вздрогнул и выронил удочку, а потом медленно-медленно обернулся. Не дожидаясь, пока он его убьёт, я поправил папаху и убыстрил шаг. Чего я там не видел, нанесения побоев, что ли? Да и быть свидетелем на суде, поясняя, как и почему обычное удилище было использовано таким противоестественным образом в чисто воспитательных целях, тоже не имею ни малейшего желания…
Время до вечера пролетело незаметно. Ну успел перекусить, заглянуть на конюшню, вычистить араба, зарядить серебром пистолеты, проверить саблю и бебут, вроде и всех делов, а солнышко начало клониться к закату.
Нельзя сказать, что за это время совсем никто меня не доставал. Пару раз пробегавшие вдоль забора бабы заглядывались в мою сторону, о чём-то перешёптываясь, но так и не решившись спросить, раздражённо толкая друг дружку локтями, проходили мимо…
Потом ещё неумеренно пьяный мужичонка допытывался, сколько у меня стоит одно предсказание. А два? А три? А ежели пять, да со скидкою? Я отвечал односложно, а когда он докопался до меня уже окончательно, следом набежала его хозяйственная супруга и, услышав мои расценки, с матюками погнала мужа домой. Но это мелочи, на такие вещи и внимания серьёзного обращать не стоит, бытовое времяпровождение…
И то хорошо ещё, что чумчары близко к околице подходить уже не рисковали. Я так и не смог понять причин их нечеловеческой упёртости в мой адрес! Ну что там такого уж особенного, если вдуматься, я им сделал? Да ничего! Просто-напросто, защищаясь, в порядке разумной (подчёркиваю!) самообороны, зарубил пару-тройку особей. И это что, повод всем остальным для жуткой мести? Что ж нам, казакам, тогда вообще не воевать?!
Дайте хоть вспомнить, скольких мне в целом пришлось так или иначе угробить, начиная с первого момента нашей встречи. Да штук семь, не меньше. Но во всех ситуациях, кроме спасения моего дяди, я лишь защищался, а не нападал из засады первым.
Эх, знать бы, где они всей толпой прячутся, так поговорил бы с нашими донцами, да и наехали конной полусотней на всю их кодлу, взяли в пики, и делу конец! Трупы сжечь или закопать в одной могиле с осиновым крестом в груди, а сверху солью посыпать. И мне нервы не трепать, и наверху меньше нечисти, и внизу, в Оборотном городе, тоже только рады будут. Надо непременно поднять этот вопрос вечером с упырями. Уж какие они ни злодеи, но чумчары и для них — враги общие, их всем миром бить надо…
Однако составить масштабный план наступления и разгрома противника мне опять-таки не дали, из-за забора раздался мелодичный девичий голосок, такой ласковый, что не хочешь, а ответишь.
— Скажите, вы казак?
— Нет, — нарочито грубо откликнулся я, не доверяю таким сладким.
— А кто же?
— Римский император Юлиан Август!
— Красивое имя-а… Так это вы Иловайский? — с непостижимой для меня смесью логики и интуиции определила девушка. — Мне про вас столько рассказывали…
— Кто? — всё так же не оборачиваясь, буркнул я.
— Все. О, вы даже не представляете, насколько популярной фигурой стали в наших тихих краях. Давайте знакомиться, меня зовут Фифи. Я дочь здешнего помещика, отставного майора Зайцева. Но обернитесь же и пригласите меня войти…
Вот мороки с этими благородными. У любой крестьянки давно хватило бы такта понять, что мужчина не расположен к собеседованию, но эти богатенькие девицы настырны, как глист… Ой, прошу прощения, чуть не сорвалось.
— Так я жду.
Мне не оставалось ничего, кроме как сунуть пистолеты за пояс, повесить через плечо дедову саблю и своей рукой распахнуть калитку перед стройной рыжеволосой красавицей в старомодных кринолинах. Глаза огромные, зелёные, как листва, и ресницы длиннющие. Вот такими они сердце нашего брата и прокалывают насквозь, как букашку, даже не замечая…
— Вы точно хотите, чтоб я вошла?
— Да, — подумав, решил я. — Чего уж, вваливайте…
— Тогда скажите это сами. А то у меня складывается впечатление, будто бы я вам навязываюсь, — кокетливо улыбнулась девушка, и у меня на мгновение потемнело в глазах. В том плане, что я резко вспомнил, КАК надо смотреть на таких прелестниц…
— Разумеется, заходите! И калитку прикройте, пожалуйста. Не буду врать, что я рад нашей встрече, но… всё равно через ворота стрелять неудобно.
— О чём вы, Иловайский? — Назвавшаяся Фифи с самой нежной улыбкой шагнула навстречу, лебединым движением закидывая руки мне на плечи. — Я столько о вас слышала, вы так героичны и так привлекательны. Я просто не могла не познакомиться, ведь о вас уже ходят легенды! Говорят, вы смотрите сквозь землю, предсказываете будущее, видите…
— Нечисть, — ровно оборвал я, — Да. Вижу. Любую. Как и тебя, ведьма.
В широко распахнутых очах красавицы плеснулось искреннее удивление. Похоже, она никак не могла поверить, что я говорю всё это всерьёз, и ещё улыбалась.
— Если я околдовала вас, то и назовите колдуньей, более мягко и приятно. Зачем же сразу ведьма?
— Знаешь, а никакого помещика Зайцева тут поблизости не живёт, да и не ходят барские дочки по сёлам пешком, без нянек и охраны.
— И что с того? Я же чувствую, что понравилась вам.
— Точно?
— Ода-а…
— А чем чувствуешь?
— Животиком, куда мне упирается ваш… — Тут она опустила глаза и вздрогнула, поняв, что это пистолетный ствол.
— Ты… ты не сделаешь этого.
— Запросто!
— Ты не посмеешь! Ты и без того восстановил против себя очень многих влиятельных лиц… — прошипела ведьма, а я в очередной раз поразился разнообразной красоте личин, под которыми к нам может подкрадываться смерть.
Искажённое злобой истинное лицо этой дамочки было более чем неприглядное. Фактически передо мной стояла сейчас костистая злобная девка с неровными рыжеватыми патлами и пёсьим рылом в рябинах и пигментных пятнах. Зловонный собачий дух из её гнилостной пасти добивал окончательно…
— Не ходи на старое кладбище, Иловайский! Не тревожь тех, кто там лежит…
— Могилы осквернять не собираюсь, покой умерших нарушать тоже не намерен. А ты хорошо обо мне осведомлена.
— Старалась — «Красавица» обнажила в оскале неровные жёлтые клыки, и я большим пальцем, не глядя, взвёл курок.
— Ухожу, ухожу… Хотела поближе тебя узнать, да, видно, не сегодня. Ха-ха… — Ведьма медленно отступила назад, высоко подняв руки, чтоб мне это было видно. — Но мы ещё встретимся, правда? Когда-нибудь ночью ты будешь сладко спать, а я неслышно подкрадусь, поцелую в губы и…
— Трудно будет подкрадываться прихрамывая.
— Это кто же тут хромой?!
— Ты!
Выстрел грохнул почти в упор. Пуля едва задела край её платья, но магическим зрением я отлично видел, как серебро расплющило нечисти сухую коленную чашечку. Фальшивая красавица Фифи взвыла дурным голосом, опрокинулась навзничь, а через мгновение из наших ворот, припадая на заднюю лапу, вылетела плешивая рыжая сука с отвисшими сосцами и пеной в уголках пасти…
— Может, проще было сразу пристрелить, как увидел? Эх, моё милосердие меня же и погубит. — Я задумчиво посмотрел в дуло пистолета, перезарядил его, а несколькими минутами позже с рыбалки вернулся Прохор. На уху он всё-таки надёргал, так что настроением сиял, как медный таз для варенья. Мой рассказ о ведьме выслушал вполуха, видимо, ему такие чудеса были не в диковинку.
Впрочем, оно вполне могло оказаться и правдой, многие казаки в нашем полку нешутейно трепались меж собой о том, что первая жена моего денщика была настоящая крашеная ведьма из-под Конотопа. Якобы именно из-за неё он ушёл на войну, а по возвращении застал удивительную картину: его дражайшая супруга в ту же ночь вышла из хаты в одной сорочке. Он встал и бросился к окну, своими глазами увидев, как она взмывает из-под плетня в звёздное небо на лохматом чёрном козле. Вернулась лишь под утро, сытая, весёлая, но только в хате её уже ждали и волостной пристав, и батюшка, и станичный атаман. А у нас на Дону с ведьмами разговор короткий — в мешок с камнями, да и в реку! Но, может, и вся эта история просто брехня…
Кстати, сам Прохор от моих расспросов на семейную тему обычно отшучивался:
— Нам жена не нужна! На хрена нам она? За женой и тёща, и родни — роща, да ещё дети, и ты за всех в ответе, а сам в их власти… Тоже мне счастье?.*
Но пару раз я ловил его грустящим у походного костра, когда другие станичники вспоминали дом и любимых, он тихо вздыхал:
— Эх, судьба казачья — горькое безбрачие…
В свете моих последних знакомств мне на миг показалось даже, что его судьба в чём-то схожа с судьбой того же Вдовца. Но у нас не принято лезть в душу. Захочет — сам расскажет, а нет, так принимай друга таким, какой он есть. Не суди и не береди раны…
Мы уходили порознь, разными дорогами, чтобы избежать лишних пересудов и ненужного интереса. Отдельное дядюшкино разрешение на этот раз не требовалось, он и без того отлично знал, куда я направлюсь ночью, как и то, что моя бородатая нянька одного меня не отпустит. Всё правильно, я бы и сам в одиночку на кладбище не попёрся, нет в том ни радости, ни азарта, ни интереса, уж поверьте на слово.
Встретились уже в заранее оговорённом месте за околицей. Опытный казак взял с собой дагестанский кинжал, охотничье ружьё и нагайку с вшитой в конец свинцовой пулей. Один удар такого «кистеня» на полном скаку шутя проламывает череп волку, а человека валит с ног, как войлочную куклу. При хорошей сноровке седые станичники выходили с одной нагайкой на французские или турецкие пикеты, выбивали оружие и брали стукнутого врага в плен бескровно. Плеть для казака — символ смирения и чести!
Недаром и по сей день одним из самых суровых наказаний у нас считается порка на кругу — всего десять ударов, а память на всю жизнь. И не только из-за рубцов на спине, в первую очередь из-за стыда…
— Куда движемся, ваше благородие?
— На старое кладбище, в ту часть, что примыкает к перелеску. Там у знакомой могилы нас должны ждать Моня и Шлёма.
— Нешто с этими кровососами брататься будем?
— Не совсем, мы просто наймём их как профессионалов в своём деле, — по ходу разъяснял я, — пусть порыщут там-сям, укажут нам нужные места, где есть раскопы, датируемые двенадцатым-тринадцатым годом. Их и отмечаем. Нужно найти нетронутую могилу, в которой хранятся забытые сокровища трёх наполеоновских гвардейцев.
— А сами бы не нашли? — недоверчиво хмыкнул Прохор, — Ты ж характерник, неужели б не почуял, когда над нужным местом проходишь? Небось твоему взору все клады под землёй открыты…
— Видимо, я ещё не такой прозорливый характерник, как хотелось бы. На меня оно накатывает иногда и откатывает так же, без предупреждения. К тому же на карте прописано, что могила охраняется неким иностранным заклятием…
— То есть, ежели что, стало быть, упырей твоих первым делом разорвёт, а не нас? Это другое дело, это и по справедливости и по-божески будет!
— Нет, их задача — только найти. Обезвреживать и раскапывать будет… даже не знаю кто…
— Катерина твоя?
— Она не моя, — довольно жёстко оборвал я, и денщик понимающе промолчал.
Освещённое луной кладбище было удивительно красиво. Серебряный свет придавал покосившимся крестам и могильным холмикам какую-то удивительную прозрачную прелесть, словно бы они были сделаны из стекла или хрусталя. Хотелось присесть хоть под той вон печальной берёзой, привалиться спиной к мерцающему стволу и, внимая завораживающему стрекотанию кузнечиков, думать о вечном, бескрайнем и непостижимом…
О промысле Божьем, о перевёрнутом небе, о манящих и ласковых звёздах, да о чём угодно! Кроме, разумеется, двух толстых фигур, деловито дожидающихся нас у дороги, словно два бдительных суслика, вставшие на задние лапки.
Ну вот и прибыли, всем привет!
— Здорово вечеряли, братцы, — с поклоном поприветствовали нас упыри.
— Родня, мать вашу, — скорбно покачал головой Прохор, но заводиться не стал и никого не тронул.
Я кивнул обоим, пожал руку Шлёме и собрался ещё раз бегло изложить тайную цель нашей миссии, но не успел. Началась псевдоинтеллигентская сцена покаяния…
— Иловайский, ты… ты не сердись, а? Сам не знаю, что на меня нашло, голодный был, наверное. Я же с головой дружу, и чтоб вот так без дела кидаться… Прости!
— Брось, забыто.
— Нет, прости меня! Хочешь, ударь! Бей меня ногами, по лицу со всей…
— Дури, — деловито подсказал Шлёма, и я опять попробовал перевести разговор:
— Ладно, ладно, проехали. Я всё простил…
— Нет, не всё! — в отчаянии взвыл Моня, заливаясь крокодиловыми слезами. — Покуда не простишь меня — землю есть буду!
— Ух ты, — сразу заинтересовался мой денщик, — А ну покажь как?
— Да будет вам ребячиться-то!
Но меня уже никто не слушал, всех перемкнуло. Прохор, на дух не доверяющий нечисти, пластал кладбищенскую землю кинжалом, а бледный от воодушевления упырь старательно запихивал её себе в рот, как сочные куски арбуза. Причём не переставая каяться…
Ты ж меня… ням!.. другом называл, заступался за меня по-человечески, а не… ням! ням! И я же тебя как распоследняя… чавк!.. прямо в душу!
— Ты ешь-ешь, не разговаривай.
— Прохор!
— А что я, он же подавится?!
— Ещё давай! Умру… нямк! ням! чавк!.. объевшись, пока не простишь, ибо… чавк! Ик?
— Да простил уже! — взвыл я, пытаясь отнять у Мони здоровущий шмат чернозёма с травой и червяками. — Шлёма, помоги мне его унять!
— Его уймёшь, как же… Совесть, она жалости не знает.
— Хватит умничать, дел полно.
Это понимали все, а потому общими усилиями скрутили всё ещё истерично всхлипывающего упыря-интеллигента и, надавав ему по щекам, кое-как привели в чувство.
— У нас мало времени. Напоминаю всем боевую задачу — найти могилу (одну-две-три), в которых по вашему опыту (ощущению, наитию, интуиции) лежит что-то более ценное, чем гроб и покойник. Основной упор делаем на поиск драгоценных камней, золота и серебра. Вопросы есть, служивые?
— Никак нет! — старательно отрапортовали упыри и прыснули в разные стороны. Я покосился на Прохора, тот пожал плечами, что ж теперь делать, пущай рыщут.
Мы неспешно присели на ближайший холмик, спиной к спине, я держал ладонь на рукояти пистолета, а он положил охотничье ружьё себе на колени.
Тишина была неприятно чрезмерной, я бы даже сказал, наигранной. Словно бы сидим мы вот так посреди столичной театральной сцены, а из темноты зрительного зала на нас со всех сторон пристально смотрят десятки внимательных глаз — оценивая, прикидывая, взвешивая. И в какой момент, по чьей указке, ход пьесы резко сменится с возвышенной лирики на кровавую драму, никто не знает. Кроме меня, конечно…
— Чуешь, характерник?
— Чую, — стараясь не шевелить губами, ответил я. — С твоей стороны из-за леса ползут трое, без оружия. Нападать сразу не станут, дождутся подкрепления. Это ещё четверо, они спешат. Береги левую руку, могут ранить.
— Точно ли?
— Насчёт раны? Не уверен, но поберегись. Стреляем одновременно, я скажу когда.
А ведь спроси меня потом, как и почему я всё это знаю, ведь не объясню ни за что. Озарение — словно солнце, бьющее в лицо во время полуденного сна на сеновале, миг, и ты уже на ногах! И грудь полна жизни, и всё впереди, и старости не бывает, и столько всего ещё хочется успеть…
— Иловайски-и-ий! Кажись, е-эсть! — донеслось с дальнего края кладбища, но именно в эту минуту чумчары встали в полный рост и с воем пошли в атаку.
Три наших выстрела слились в один! Три мерзкие твари рухнули ничком с пробитыми черепами, четвёртого чумчару Прохор встретил прикладом в зубы. Оставшиеся три, размахивая сучковатыми дубинами, попытались взять нас в кольцо.
Отшвырнув разряженные пистолеты, я выхватил саблю, но клинковое оружие не всегда выигрышно при прямом контакте с надёжной оглоблей. Пару раз мне пришлось нырком уходить из-под размашистых ударов, а потом я подрубил одному ноги и, приподнявшись, снёс ему башку. Двое чумчар ухитрились сбить моего денщика с ног, но в ту же минуту одному из них на спину бросились два упыря. Другого Прохор принял на кинжал, а я в два взмаха дедовского клинка довершил справедливость…
— Цел?
— Да что со мной сделатся, ваше благородие?! Старому казаку — всё на руку, и битва, и молитва, а как убил врага, так не злись на дурака!
— Рифмы слабоваты.
— Так ить я ж стихов не пишу, говорю, как дышу, и в поэтическом смысле лишь выражаю мысли.
Я хмыкнул и помог ему встать. Открытых ранений видно не было, если и словил чего чумчарской дубиной, так по крайней мере всё без переломов, отделается парой синяков, а это для нас дело привычное.
Шагах в пяти Моня и Шлёма с чавканьем делили свою законную добычу. Интересоваться, вкусно ли, как и желать им приятного аппетита, казалось не совсем этичным. То есть для нас, православных христиан, это вообще было бы верхом безнравственности и фарисейства. Ну а, с другой стороны, почему бы ребятам не отпраздновать свою маленькую победу? Всё-таки они на пару, без чьей-либо дополнительной помощи, уложили в рукопашной схватке здоровенного чумчару и загрызли его насмерть. Тоже ведь подвиг, как ни верти…
— Я думал, вы своих не едите.
— Верно, хорунжий, своих тока чумчары трескают, — вытирая грязной ладонью липкие пухлые губы, напомнил Шлёма. — А только энто чужаки беззаконные — не мы их, так они нас схавают! Чего ж зазря церемониться… Сам точно не будешь?
— Нет.
— Просто попробовать?
— Нет, не буду.
— Ну а вдруг понравится, ты хоть лизни.
— Нет, я сказал!
— А он тоже не будет? — Упыри вежливо кивнули в сторону моего денщика, но как-то сами докумекались до единственно возможного ответа и больше судьбу не искушали.
Я перезарядил пистолеты, вытер дёрном саблю (утром отмою как следует) и только потом скомандовал:
— Вы вроде орали, что нашли? Так чего сидим, вперёд! Где нашли, чего, у кого, далеко, глубоко, показывайте…
Ребята бодренько вскочили на ноги и, оставив от чумчары то, на что и смотреть-то было страшно, быстрым шагом сопроводили нас на противоположную оконечность старого погоста. Странно, но на первый взгляд
здесь вообще не было никаких могил…
— Сюда гляди, вот эта пойдёт? — Нам продемонстрировали еле заметный холмик, поросший ковылём и полынью.
Я достал из-за пазухи французскую карту и попытался определиться на местности. Дерево слева есть. То есть если привязка к течению Дона и лесу, а если просто смотреть по сторонам, то точно таких же забытых могил вокруг было не менее десятка, и деревьев, разумеется, тоже хватало.
— Почему эта?
— Не нашенский человек там лежит, — со знанием дела пояснили упыри. — Не своей смертью умер, ну и по времени вроде подходяще.
— А вон та могила? — Я указал пальцем на ближайший холмик.
— Тоже не хуже.
— А та?
— И та хороша, да ты чё привередничаешь-то? Какая разница, где первее копать? Всё одно за ночь цельное кладбище не перепашем…
Мой денщик безмятежно улыбнулся луне и повёл плечами, словно бы упрекая: «Ты кому доверился, дитё неразумное? С такими помощниками и козу из носа не вытащишь, не то что клад из-под земли!» Я скрипнул зубом, признавая его правоту, и ещё раз развернул карту. Всё правильно, дерево, могила, стрелка вниз. Ни масштаба, ни объяснений, ни стрелок «север — юг», ни сколько шагов, какие приметы, какая глубина — ни-че-го, картографы хреновы, забодай комар всю их Францию!
— Ройте здесь.
— Хозяин — барин, — кивнули парни, засучили рукава и так бодро начали разгребать кладбищенскую землю, что только комья глины из-под когтей летели. Мне такой скорости даже с лопатой по жизни не добиться, вот что значит нечисть…
Даже Прохор уважительно кивнул, но потом подумал и поманил меня пальцем в сторону:
— Характерность твоя чует ли чего?
— Ничего не чует, — расстроенно признался я, — А должна?
— Ежели по-серьёзному, так ещё как! В голос вопиять должна, что прямо тут под ногами зарыта тайна великая, сокровища немереные, тока руки протяни да и набирай горстями!
— Слушай, ты же многих характерников видел, расскажи мне, как это у них бывает?
— Ну, многих не многих, — Прохор задумчиво закрутил усы, — однако был у нас одно время совсем молоденький паренёк, из гребенских, ещё тебя моложе. Так вот он опасность чуял. Любую! Атаман ли кого в дозор пошлёт, а он точно скажет, где засада да сколько человек и удастся ли вырваться. Казаки ли вокруг костра перед боем сядут, песни запоют, а он тока указывает — этих поберечь, эти ранены будут, а вон за того лишь молиться и можно. Никогда не ошибался. Говорил, вроде как в пятках у него колет, ежели беда идёт, словно бы сама земля сквозь сапоги кожу обжигает. Да через три года убили его на линии.
— Он знал это?
— А то… Ещё за неделю знал, сам со всеми простился, причастился заранее, прощения у всех попросил. Атаман схитрить хотел, в тыл его отправил как бы с донесением, там его на тропе черкесы подстрелили. Мирные черкесы, с перепугу за чьего-то кровника приняли, ну и саданули из ствола в спину…
— Жаль…
— Эх, да не нам выбирать, где с судьбой воевать, где прилечь отдохнуть, где навеки уснуть, — философски заключил мой денщик, а я вдруг поймал себя на том, что притоптываю правой ногой, пытаясь унять непонятные иголочки, колющие пятку. Заметил это и Прохор: — Чего копытом в землю бьём, ваше благородие? Ровно хлопец малый, что в церкви на проповеди до ветру захотел, или энто…
— Докопались! — радостно перебили его упыри. — Принимай работу, хорунжий!
На месте бывшего холмика зияла довольно глубокая ямина. На самом дне виднелся закутанный в ошмётки грязной ткани скелет. Судя по одному выглядывающему носку тупого ботфорта — явно иностранец, в нашей армии таких не носили. Что ж, тогда похоже, с местонахождением ребятки не ошиблись. По моему знаку Моня до половины откинул покрывало с усопшего…
— Француз! — уверенно кивнул мой денщик. — А точнее, из конных егерей будет. Насмотрелись мы ихней братии во время войны двенадцатого года, да и они от нас нарыдалися. Давай, злодеи умелые, выволакивай скелет из могилы, небось клад-то под ним и есть.
— В одну минуточку!
Однако именно в этот момент колющие боли в ноге стали настолько активными, что я, не выдержав, сел прямо на землю, сорвал сапог и яростно, с наслаждением почесал пятку!
И кстати, абсолютно не вовремя понял, ЧТО именно сейчас произойдёт. То есть увидел это внутренним зрением, ровно за миг до того, как Шлёма кувыркающимся валенком вылетел из могилы по высокой параболе к звёздам.
— Да ить он живой?! — только и успел удивиться Моня, вылетая таким же макаром в другую сторону, ближе к лесу.
Прямо у нас на глазах из свежеразрытой земли поднялся высокий, полусгнивший скелет в лохмотьях военной формы. Чёрные провалы глазниц пристально оглядели нас, в костяшках правой руки мертвец уверенно сжимал тяжёлую кавалерийскую саблю.
— Глаз у его нет, носа нет, ушей тоже, — тихо перекрестился Прохор. — Как ему нас видеть, слышать да чуять? Упырей твоих на ощупь поймал, а нас, поди, и не заметит…
— Сомневаюсь, — соврал я, лихорадочно натягивая сапог. Ну в смысле того, что точно знал — это ходячее умертвие нас отлично видит, слышит и обоняет. Более того, убить его второй раз вряд ли возможно, а сам он прямо-таки горит желанием разделаться с нарушителями его покоя. Видимо, он и есть один из тех «страшных стражей» и одни упыри его явно не удовлетворят…
Comment vous-avez оse me гevеillег?[5] — Певучие звуки французской речи, вылетая из безъязыкого рта, производили жутковатое впечатление.
— А ля гер ком а ля гер,[6] — немало изумив меня, ответил старый казак и, вскинув ружьё, с маху попытался обрушить приклад на голый череп скелета.
— Mon Dieu! Les cosaques?! — Мертвец умело принял удар на саблю. — Vive la France, vive l impdrateur Napoleon![7]
Бывший егерь при жизни наверняка был не худшим бойцом, и его ответный выпад вполне мог лишить моего наставника головы, если б я не успел вытащить свою саблю. Сталь звякнула о сталь так яростно, что клинки едва не выругались на двух языках.
— O-la-la! Le petit coq?! — Скелет обозвал меня маленьким петушком, но если думал, что его парижской манере фехтования хоть в чём-то уступает казачья рубка, то глубоко ошибался. Махать саблей казачат учат с трёх лет одновременно с верховой ездой, и будь этот тип живым, так со второго моего взмаха быть бы ему мёртвым, простите за каламбур.
— От ить зараза чужеземная. — Отложив ружьё, Прохор выхватил большой кинжал, вновь вступая в схватку. — Мы его не звали, дружбы не искали, он сам заявился, спать уложился, а как проснулся, против нас обернулся?! А ну посторонись, ваше благородие!
Рослый скелет, в остатках одежды и лохмотьях недогнившей плоти, охотно включился в схватку, играючи отмахиваясь на обе стороны. Его жёлтые кости обладали, казалось, каменной твёрдостью и пружинной гибкостью, моя сабля исщербила их, но не прорубила ни одну. Жизненно важных органов у мертвеца давно не было, он не знал усталости и мог позволить себе пренебречь защитой, мы же начинали уставать…
— И скока он так нас вокруг могилы танцевать заставит?
— Пока не убьёт, — на мгновение призадумался я. — Или до рассвета. Считается, что солнечные лучи губительны для таких тварей…
— Ну коли до рассвета, так он нас обоих в зюзю вгонит, так в одной братской могилке и уляжемся, — отвлёкся денщик и тут же был сбит пинком костистой ноги в грудь. От рубящего удара сверху я его прикрыл, но сам, поскользнувшись, едва не загремел в яму.
Мертвец торжествующе захохотал, вздымая над нами саблю, но опустить её не успел: сзади, как два коварных ежа-пластуна, на него бросились подоспевшие упыри. Моня подкатился под колени, а Шлёма повис на плечах, заламывая шею, так что француз вынужденно опрокинулся навзничь. Правда, он и поднялся буквально в ту же секунду, раскидывая парней, словно кошка котят, но зато и мы успели вскочить на ноги.
— Оревуар, месье! — Я воткнул саблю в землю перед собой, выхватил из-за пояса пистолеты и с расстояния двух шагов разрядил оба ствола аккурат по чёрным глазницам черепа. Серебро всегда имело для нечисти разрушающую силу, блестящий затылок почти разнесло, теперь в образовавшиеся дыры были видны быстро тускнеющие звёзды.
Мертвец покачнулся, вздрогнул всем телом и… вновь бросился в атаку!
— Сколько можно его убивать?! — в один голос, не сговариваясь, простонали все мы, занимая круговую оборону.
— А ля гер ком а ля гер, мон ами, — легко пародируя акцент Прохора, съязвил француз, но не успел даже замахнуться — из-за леса брызнул тонкий луч восходящего солнца. Храбрый скелет мигом бросился назад в могилу, отчаянно пытаясь забросать себя землёй. Мы, так же дружно, кинулись вытаскивать его оттуда, и под сияющими лучами его бьющиеся останки споро задымились, а потом и рассыпались в прах.
— Так вот оно какое, баскское заклятие для детишек с больными зубками, — устало пробормотал я, опираясь на плечо старого казака. Тот только кивнул, даже не пытаясь зарифмовывать свои чувства и эмоции. Моня и Шлёма сидели на краешке могилы, опустив туда ноги и тоже тяжело дыша.
Ночка для всех выдалась яркая и познавательная. Сначала чумчары, потом вот это… Два сражения — и в обоих случаях победа при полном сохранении личного состава! Дядя бы мной гордился, у нас, при всей безоглядной казачьей храбрости и готовности умереть, лучшим считается тот атаман, что не потерял ни одного из тех, кого вёл в бой. Упыри, конечно, нечисть поганая, но, пока они со мной, я чувствовал ту же ответственность и за них…
— Слышь, Иловайский, — прервал мои мысли Шлёма, — а в могиле-то, кажись, больше ничего и нет!
— Совсем ничего?
— Похоже, совсем. — Моня спрыгнул вниз и, тыкая моей саблей поглубже, грустно подтвердил: — Никакого клада, тут только этот иноземец и спал. Видать, мы его оружие да шпоры за золото приняли… Ты уж извини, а?
— С кем не бывает, — неожиданно вступился за упырей Прохор. — Вы своё дело честно исполнили, идите уж до дому до хаты. А мы к себе пойдём, думать будем…
Всё верно. Виноватых нет. Разве что я сам… Но и об этом позже, как мысли в порядок приведу. Мы простились и разошлись восвояси. Ещё одна ночь без сна, а толку ноль. Подрались, конечно, славно, да только из этой славы тоже каши не сваришь, дядюшке результат нужен, он на меня надеется. Что ж мы не так-то сделали, господи?
Пока шли до села, я вертел в руках карту, прикидывая в уме и так и эдак, где могла закрасться ошибка. Ну если рассуждать логически, то Моня и Шлёма указали правильное место — там действительно был похоронен наполеоновский солдат. Он встал и ожил, значит, заклятие тоже было и есть, а кто будет налагать такое без цели? Выходит, нечто ценное он тут обязан охранять. Но упыри ничего не нашли, и я им верил. По крайней мере сегодня, когда они честно сражались с нами против чумчар и того же неубиваемого французского скелета. Может быть, просто не та могила? А может, дело вовсе и не в могиле?
— У Катерины бы совету спросить, — шагая на шаг позади меня, обронил Прохор.
Я отрицательно помотал головой.
— Нешто так уж вусмерть разругались?
Я кивнул. Рявкнуть на него, что ли, как старший по званию, чтоб не лез со своими вопросами, не бередил душу?! Итак хреновее некуда…
— А ежели ты не сам по себе, а исключительно по службе? Не поверю, будто откажет девка в просьбе на благо Родины и Отечества!
Я пожал плечами. Всё равно не пойду. Ну какая ей разница, зачем я заявился, если она вообще не хочет меня видеть. При чём тут служба не служба? Не нужен я ей, напрягаю её без цели. Всё как лучше хочу, а выходит через наоборот да противоестественным местом наперекосяк и того хуже…
— А хошь, я туда наведаюсь? Мне нетрудно, тока чтоб не через трубу ту проклятую. До сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, как застрял. Вроде прыгнул стараясь, а влип так, что стесняюсь, отрастил пузо, как у арбуза, и такая стыдоба мне теперь до гроба…
— Нет, — без тени сомнений отрезал я. — Тебе в Оборотном городе делать нечего, казакам там не рады. Сейчас доберёмся, отоспимся хотя бы пару-тройку часов, и я обязательно что-нибудь придумаю. Обещаю…
Но спать нам не дали, ни мне, ни ему. Прохор утопал на конюшню, ему там на сеновале спокойнее, а случись что серьёзное, так лошади первее людей разбудят. Мне же пришлось пилить через всё село, со всеми здороваться, пожилым людям кланяться, молодым девкам подмигивать, детишкам шутливо грозить пальцем, то есть максимально проявлять ту степень вежливости, которую местное население логично ожидает от временно пришедших на постой служивых. В свою очередь и меня порадовали свежими новостями:
— А тётка Серафимовна мужа-то нашла! Он и впрямь в толпе позади неё стоял. Уж так благодарна тебе за розыск, что в одно касание пропажу её отыскал!
— Ой, так я замуж таперича не пойду! Вы мне надысь правильно сказали, чё я там не видела? Свекрови злой, свёкра ворчливого, мужа, вечно всем недовольного, детей сопливых — ага, щас, больно надо! И пошла б я ещё в девках походила, да тока чё ж так замуж-то хочеться-а-а…
— И за жену мою спасибо сердечное! Как вы меня надоумили ей в бутыль самогонную, припрятанную, мышь дохлую пихнуть, так она её в тот же вечер и нашла. Сама сначала отхлебнула, а уж потом глянула… Больше не пьёт. Как отрезало! Даже на дух не переносит! Всё на лавке сидит, поджав ноги, за мышами следит молча, тока глаза и бегают. Двоих изловила уже, всё в хозяйстве польза. Я ей в блюдечко молока налил, лакает…
В упор не помню, чтоб я такое советовал, но кто его знает? Этот талант характерника порой весьма своеобразные шутки со мной же и вытворяет, вполне мог и наговорить до кучи, а человек вон принял к сведению, подошёл буквально, исполнил, как велено, и результат налицо. Перестала пить жена? Перестала! Значит, и моя совесть, невзирая на побочные эффекты, может спать спокойно.
К тому же людям просто хотелось высказаться, ответов от меня никто не ждал, что и было безмерно приятно.
Зевая, я добрался до дядиного двора, устало шагнул на крыльцо и вошёл в сени, как раз, чтобы услышать:
— А позвать мне сюда Иловайского!
Рыжий ординарец выскочил из дверей и едва не обалдел, столкнувшись со мной нос к носу. На его лице было написано явное разочарование от того, что я уже здесь и не надо бегать по селу, поднимать меня с матюками, и потеряна возможность лишний раз погнать взашей генеральского племянничка…
— Ух ты ж, чудны дела твои, Господи и Царица Небесная! По первому зову явился, не запылился! — искренне удивился дядюшка Василий Дмитриевич, самолично накладывая себе сахар в кофе. — А чего рожа помятая, опять всю ночь не спал, поди?
— За Родину бился, врагов Отечества уничтожал, славе государства Российского способствовал, — пустился перечислять я, загибая пальцы. — Пока тут некоторые спят…
— Ты мне по делу давай докладывай, свистелка турецкая!
— А вот по делу, увы, у меня были самые невнятные объяснения. Как и предполагалось, рассказы о наших подвигах никакого интереса не вызвали, и, более того, дядя неожиданно потребовал отдать ему старую карту.
— Далеко шумиха пошла, о французском кладе уж почитай вся губерния в курсе. Казаки говорят, учителишка этот ещё вчера к вечеру из села утёк, небось с новым доносом на наш произвол, да и новым письмишком от начальства затариться. А там, наверху, не слову генеральскому верят, а бумаге казённой! Боюсь, как твой Чудасов сюда опять заявится, придётся мне ему карту отдать от греха подальше…
— Да какой же он мой?!
— А чей же? По чью душу он сюда шляется, по мою, что ли?! Вот и слушай последний приказ: ежели до обеда не представишь мне точно место, где эти лягушатники наше достояние зарыли, — вынужден я буду карту отдать! Может, у стрекулиста этого криворотого оно лучше получится? Может, и впрямь у него знания есть, да опыт, да умения поболее твоего. Службу понял?
— Так точно. — Я опустил голову.
— Ну вот и исполняй, с Богом. — Дядюшка отхлебнул кофе и сделал мне ручкой.
— Я чувствовал себя слишком разбитым, чтобы даже спорить.
— Эй, — несколько встревоженно донеслось вслед. — Ты чего такой?
— Какой?
— Ну как не в себе… Повернулся, ушёл, ничего не сказал, не обхамил напоследок, непривычно как-то…
— День тяжёлый, — признался я.
— Ничего не знаю, хами!
— Да в голову ничего не приходит…
— Иловайский, — уже всерьёз занервничал дядя, — ты мне это дело брось, я тебя таким смурным отродясь не видел! А ну сей же час хами!
— Не могу…
— Я те дам «не могу»! Тебе сам генерал хамить приказывает, а ты «не могу»?! Ну ни стыда ни совести, к пожилым людям ни малейшего уважения. Или ты мне сию минуту нахамишь, или тебе за неповиновение десять плетей, как с куста!
— Да чтоб вас за такие слова в сосновом лесу поносом прихватило, а вокруг ни одного листика, — устало сдался я, на большее фантазии не хватило.
— Ну вот, другое дело, — счастливо выдохнул мой именитый родственник. — Теперь всё в порядке, пошёл вон, удачи во всём, более не задерживаю…
Мне и самому, как вы понимаете, ловить здесь больше было нечего. Хорошо ещё, во дворе никто не ждал и этот учительствующий умник с высокими покровителями тоже пока не появлялся. По селу шёл тихо, никуда не спешил, ни на что не нарывался, ни к кому не приставал, как, впрочем, и до меня никто не домогался.
Настроение было… в смысле не было настроения, вообще никакого. Скорбеть о собственных неудачах смысла не имело, долго предаваться унынию я просто не умел. Выход виделся один, который меня не устраивал, потому что к Катерине я больше не пойду, а других вариантов спасения нигде не мельтешило. Оставалось насвистывать строевые казачьи марши, вверить душу Господу и двигаться вперёд, навстречу судьбе…
Прохора на конюшне не было. Я, конечно, мог просто завалиться спать, но истосковавшийся араб с надеждой приветствовал меня весёлым ржанием, а уж ему-то отказать в лишней ласке было бы совсем не по-дружески. Конь ведь не виноват, что у его молодого хозяина столько неотложных дел. Здесь поправочка: араб не мой, а дядин, просто уход за этой домашней скотиной возложен на мои плечи…
— Заскучал без меня? — Я потрепал питомца по холке и распахнул стойло. — Марш во двор, побегай-попрыгай, ничего не сломай, сейчас купаться пойдём!
Счастливый жеребец пулей рванулся наружу, под завистливые взгляды оставшихся лошадей. Я же, лишний раз поплескав себе водичкой из бадейки в лицо, серьёзно задумался о предстоящем мероприятии. Нет, в том, чтобы вывести коня купаться на тихий Дон, никакой особой хитрости нет. Но, учитывая, что там на меня уже дважды производились внеплановые покушения одной озабоченной русалкой и неутомимыми чумчарами, лучше иметь под рукой оружие. А вооружённый казак, едущий к реке, вызывает как минимум подозрительный интерес. За мной запросто увяжутся ещё пять-шесть наших, тоже верхами и под ружьём, мало ли, вдруг защита потребуется, мы ж друг за дружку горой. Но это уже отряд, и такие передвижения провоцируют у населения плохо сдерживаемую панику, а не война ли, часом?
А потому, быстро прикинув причины к следствию, я просто взял обычную нагайку и счёл, что этого по-любому будет вполне достаточно. Ошибся, разумеется. Но мне крупно свезло, что на гвоздике висела не моя нагайка, а Прохора…
— Куда-то спешите, Иловайский? — громко раздалось из-за забора.
Я решил проявить благоразумие и промолчать, что придало господину Чудасову дополнительной наглости.
— Постойте же, право, нам есть о чём побеседовать. Быть может, наше первое знакомство было не совсем удачным, но что нам мешает пообщаться более открыто, без чинов и регалий? У нас много общего, мы близки по возрасту, оба полны честолюбия, оба не мыслим чести своей без славы Отечеству. Вы, как я слышал, Илья? Ну и меня зовите запросто, Митрофан Петрович. Так вот, Илюшенька…
Во мне кипело праведное раздражение от такого фарисейского панибратства, но, чтобы уехать от греха подальше, требовалось сначала поймать и взнуздать озорного арабского жеребца, а он не давался. Губернский учитель меж тем продолжал грозить и искушать:
— Так вот к чему я, не далее как вчера вечером возвращаюсь я к себе, а на дороге молодая девица. Дочь некоего помещика Зайцева, мадемуазель Сиси…
— Фифи, — не удержавшись, сболтнул я.
— О, так вы знакомы? Представляете, с бедняжкой случилось ужасное происшествие, она гуляла по лугу, собирая цветочки, а рядом, на болоте, какие-то охотники стреляли по уткам, и случайный заряд задел ей ножку! Мерзавцы трусливо скрылись, даже не оказав жертве первую помощь, и я довёз бедняжку до развилки.
— Отчего ж не к самому помещичьему дому?
— Думаете, я этого не предложил? — картинным жестом откинув назад длинные волосы, фыркнул Чудасов. — Увы, её отец человек старых традиций, он не принял бы меня в имении, так как мы не представлены и честь девушки могла пострадать. Как человек благородного происхождения, я не мог этого допустить. Она продолжила путь пешей, но, пока мы ехали, успела кое-что рассказать о вас, Илья. Причём такое, чем непременно заинтересуется Святейший синод…
— И чем же?
— О вашей грязной сделке с нечистой силой! — почти выкрикнул он, видимо надеясь, что это будет услышано не только мной.
Удивлённый араб мигом прекратил козлиные прыжки по двору и уставился на меня с полным недоумением. Я шикнул на него, чтоб не слушал всякую ерунду, и, пользуясь случаем, быстро надел коню оголовье…
— Не было никаких сделок.
— Да неужели?! А откуда у вас тогда колдовские способности? Не только тут, в Калаче, но уже и по всей округе идёт слава о человеке, способном прозревать будущее, предсказывать судьбу, находить пропавшее, защищать от злых чар, а может, и наводить их… О вас ходят очень и очень разные слухи. Конечно, не моё дело вмешиваться, для проверки существуют более компетентные органы. Но мой долг, как добропорядочного гражданина, оповестить кого следует…
— Что вам нужно?
— Карту, Иловайский! Французскую карту с указанием места сокрытия несметных сокровищ, принадлежащих империи, а не какому-то там хорунжему. Смиритесь и признайте — вам не найти клад! Не хватает банального образования и опыта, препоручите всё людям знающим. Поверьте, это в ваших же интересах…
Я пожал плечами, легко вспрыгнул на спину жеребца, подумал, обернулся к самодовольному шантажисту:
— Карта у генерала. Захочет — отдаст. Больше ничем помочь не могу.
— Этого мало. Сходите к вашему дяде, сами заберите у него все бумаги и принесите мне!
Араб захрапел и показал Чудасову зубы. Видимо, этого было вполне достаточно, чтобы сельский учитель слинял, как вша от керосина.
А я в очередной раз поразился ушлости нашей нечисти… Вот ведь шустрят не уставая, ни минуты отдыха, тока-тока пулю в колено словила, как уже успела образованного человека провести, на меня наклепать, да ещё на чужой таратайке до своего логова добраться! Надо было адресок уточнить да сгонять туда под вечер на пару с Прохором: недобитая ведьма ещё злее. Факт общеизвестный.
Хотя, может, и не надо? Может, проще попросить того же патлатого умника ещё раз мотыльнуться к ней за реальными доказательствами моей «измены христианской вере», так думаю, рыжая повторно сказки сочинять не станет, а попросту съест этого конкурента с потрохами. И ей сытно, и нам хлопот меньше, а учителя губернаторские дочки могут себе по первому капризу из того же Парижа выписать.
И ведь набегут пачками! Немцы, французы да англичане у нас в России преохотнейше на работу устраиваются — помещики платят хорошо, работа не пыльная, житьё-бытьё на свежем воздухе, да ещё всегда есть шанс, что глупая барынька влюбится в своего гувернёра, а там законный брак и половина поместья в приданое! Чем не жизнь для занюханного бретонца или нищего йоркширца?
Но, с другой стороны, и риск немалый, в смысле на кого нарвёшься. Есть такие крутые баре из бывших военных, тоже женившиеся по материальным соображениям, что при первом подозрении так высекут на конюшне любого иностранца, что ни суда ни управы потом не сыщешь. Зато доченьку любимую от искушения уберегут, что более важно…
За этими пустыми мыслями мы неспешно выбрались к Дону. Потом подумали оба, араб покосился на меня, я ему ободряюще улыбнулся, и мы махнули вскачь к старому кладбищу, проверить одну интересную идею.
— Есть такое древнее поверье, что если непорочный юноша на ни разу ещё не повязанном жеребце проедет по кладбищу утром, то над могилой, где лежит упырь, конь непременно встанет. У нас иной расклад я уже, а ты давно не непорочен, было дело, каюсь, может, и стоило жениться, но Господь судил иначе, и спасибо ему. Упыри в могилах нам тоже без надобности. Мы просто гуляем меж могил, и твоя задача встать там, где почуешь что-нибудь… что-нибудь… ну хоть что-нибудь!
Дядюшкин жеребец не стал спорить, более того, думаю, ему тоже было жутко интересно. Эти арабы, вообще, невероятно шкодливы, за ними только глаз да глаз…
— Пойдём по кругу. Левее, ещё левее. Стоять. Думать. Ничего? Пошли дальше. Эта могилка не подозрительна? А вон та, в пожухлых цветочках? Ладно, не настаиваю. Здесь тоже ничего не чуешь? Тогда осторожнее, тут собака гуляла, а они за собой не закапывают. В лесок не тяни, крутимся здесь. Да, если надо, пойдём по второму и третьему кругу, тебе не всё равно, где свежим воздухом дышать? Дыши на кладбище!
Конь молча выслушивал все мои команды и пожелания, разве что утвердительно всхрапывая время от времени. Я тоже старательно тужился изо всех сил в надежде угадать таинственные токи из-под земли, но, увы, все мои перехваленные таланты характерника оказались бесполезны.
Если сокровище действительно было зарыто где-то здесь, то оно ничем не проявляло себя. Я понимал, что клад заговорён, что он не открывается первому встречному, что, не обладая колдовским умением, его вообще не увидишь, даже если в двух шагах пройдёшь. Просто надеялся объединением моих скромных сил и животного чутья араба хоть что-то прояснить, а ни хрена не проясняется. Вот ведь хочу не хочу, а придётся вновь идти на поклон к Катеньке…
— Эй, что-то не так? — Задумавшись, я не сразу сообразил, что жеребец замер на месте, как мраморная статуя. А опустив взгляд, едва не свалился с седла — заднюю ногу моего араба крепко держала за копыто коричневая рука недосгнившего скелета. Я медленно потянулся за нагайкой, но в ту же минуту земля дрогнула, и на свет божий показался облезлый череп. На меня уставились пустые, полузабитые песком и глиной глазницы… Ещё один неупокоенный француз?
— Я ждал тебя, Иловайский. — Хриплый голос на чистом русском развеял мои домыслы. Значит, своя нечисть, местная, уже утешает…
— А мы знакомы?
— Тебя все знают.
— Так уж и все… — Я более-менее успокоился и попросил: — Хотите поговорить — ради бога, но коня моего отпустите. Лошади — существа пугливые, с ними так нельзя.
— А нам, умершим, копытами по башке стучать можно, что ли?! — отрезал он. — Сиди тихо и слушай!
Разумеется, я спорить не стал. Да и никто бы особенно не кочевряжился перед хлипким на вид существом, которое одной рукой способно удержать молодого жеребца, введя его практически в остолбенелое состояние. Естественно, пришлось молча кивнуть и слушать.
— Раз уж ты задумал недоброе дело — прах на погосте лопатой ворошить, так сначала о месте этом всё знать должен, о могилах наших, о людях, что здесь лежат. О каждом и о каждой, о судьбе, о жизни, о смерти, о…
— О, Матерь Божья, так это мне тут до морковкиной загоди торчать! — хватаясь за голову, взвыл я. — Может, мне это всё ещё и записывать?!
— Недурно бы…
— А-а… тогда отпустите нас на минуточку, мы галопом в село и обратно, только письменные принадлежности возьмём и…
— Тогда лучше запоминай. — Нечисть на этот раз пошла догадливая, аж тошно, и я бы действительно застрял здесь надолго, если б впереди не замаячила знакомая старушечья фигурка.
И мига не прошло, как бодрая бабка Фрося уже стояла напротив нас, грозная, как целый полк императорских кавалергардов.
— Иловайский! Ты чё тут застрял? Тебя с утра Хозяйка обыскалася, дружки твои упырьские шляются неведомо где и ты не телишься! А ну дуй за мной!
— Куда?! — страдальчески улыбнулись до ушей и я, и мой конь. — Нам тут, между прочим, и шагу ступить не дают. Атак мы бы со всем нашим удовольствием…
— Чёй-то? Это ктой-то? Гоша, ты, что ли?! — Скрюченная нищенка, уперев руки в бока, наклонилась над примолкшим черепом и злонамеренно пнула его лаптем в челюсть. — Ты чего мне народ мутишь? Тебе опять лясы почесать не с кем? Забыл, что на Иловайского по гроб жизни охранная грамота отписана и чё тебе потом Хозяйка при всех оторвёт, позвенит и в глотку засунет?!
Я тихо припух в седле, араб так же молча прижал уши — чтоб дряхлые бабушки в возрасте «столько из вежливости не живут» таким образом выражались?
— Ну а ты, хорунжий, чего лопухи развесил? Али не видишь сам, что энто Гоша Лысый, болтун известный, сам из бывших убивцев, потому и неупокоен, сама земля его не берёт. Дай ему нагайкой промеж глаз да и езжай куда надо!
— Ага, как же, — не поверил я. — Он одними пальчиками лошадь держит!
— Да брось, жеребец у тебя иностранный, пуганый, к нашим российским реалиям не приученный, со страху так стоит, словно в штаны наложил.
Араб вытаращил глаза, возмущённо фыркнул резными ноздрями, словно бы сражённый незаслуженным оскорблением в самое сердце, и резко дёрнул копытом — сухая рука скелета отлетела шага на три.
— Эй, больно же! — вскрикнул так называемый Гоша. — Мне ж теперь за ней до вечера ползти, совесть есть, вообще?!
Мы с конём переглянулись, и я, свесившись с седла, со всего маху огрел череп плетью! Той самой, прохоровской, с вшитой пулей на конце. Мат-перемат огласил всё кладбище, болтливый череп исчез, прикрывая свежую дырку в голове, а бабка Фрося удовлетворённо показала мне большой палец и поторопила:
— Пошли, пошли, Иловайский! Хозяйка ждёт да сердится, а мне с ней ссориться не резон.
— Мы готовы.
— Ктой-то мы? Ты пешим отправишься, без коня.
— Ага, как же, брошу я его здесь одного…
— Дык мы ж через могилу пойдём, твоей скотине всё одно не пролезть!
— Значит, пойдём другой дорогой, Хозяйка ведь хочет видеть меня как можно скорее? Так вот, верхом по-любому быстрее получится.
— И то верно, — подумав, согласилась бабка. — Однако жеребца своего всё одно оставь, пущай тебя здесь дожидается. Сам смотри, нешто он туда пройдёт?
Старуха отошла на пару шагов, топнула ногой о неприметный холмик, и могила раскрылась, являя круто сбегающие вниз ступени винтовой лестницы. Ну, ясен пень, арабу сюда, даже выдохнув, не пролезть. Я нехотя спрыгнул наземь, потрепал араба по холке, заглянул в его умные глаза и попробовал договориться по-хорошему.
— Ты подожди тут меня часок-другой. Если до вечера не вернусь, иди на конюшню сам, Прохор тебя пристроит…
Жеребец опустил голову и отрицательно помотал головой.
— Но мне и вправду надо. Я понятия не имею, как те вурдалаки сумели провести тебя в Оборотный город. Видишь, сейчас дорога другая, не усложняй, а?
Конь категорично вскинул голову, высокомерно задирая нос, всем видом показывая, что раз уж так складывается, то он останется на этом кладбище до победы!
— Ладно, — смирился я. — Жди тут, без меня никуда, к себе никого не подпускай, даже если на вид безобидны и хотят угостить яблоком. Будут особо настырными — дай копытом по зубам, обычно это всех отрезвляет. Седло и уздечку сниму, тебе так свободнее будет. Я скоро, мне у Катерины долго задерживаться не рекомендуется, нервы дороже. — Освободив араба и сложив седло под ближайший кустик, я отпустил верного друга на вольный выпас и, развернувшись к бабке Фросе, кивнул: — Веди меня, кровососка заслуженная, маньячка достойная, вурдалачка потомственная, неистребимая!
Старая нищенка аж покраснела от такого неслабого комплимента и первой шмыгнула в ожидающий зев могилы. Араб ободряюще толкнул меня плечом, щекотнул бархатным храпом ухо и гулко топнул копытом, словно бы давая понять всем этим гадам под землёй, что он не уйдёт, а дождётся своего хозяина живым-здоровым. И не приведи господи, если с его казачьей головы упадёт хоть один волос — горячий арабский мститель ворвётся на улицы их проклятого города, неся кровь, мрак и разрушения! Он предупредил. Помните, чтобы потом без обид…
Ступени довольно быстро увели меня на серьёзную глубину, как закрывалась могила над головой, я уже не услышал. Бабка Фрося семенила впереди, света не было, на этот раз спускались в абсолютной темноте. Отсюда в голову приходили разные мысли…
Ну не то чтобы мне было страшно, скорее непривычно и неудобно, обволакивающая тьма оказалась почти полностью лишена звуков, за исключением уверенно шаркающей проводницы. Той самой, которая ещё недавно изо всех сил пыталась меня съесть, а теперь вынуждена даже охранять мою светлость от любых противоборствующих поползновений.
Стала ли она мне от этого другом? Да ни боже мой! С наслаждением всадит зубы в филей при первой же возможности. Действительно ли Катенька потребовала доставить меня к ней во дворец? Да кто знает, нечисти ни в чём верить нельзя, вполне станется, что хитрая нищенка обманула этого Лысого Гошу, дабы просто заманить меня под землю! А может, и вообще действовала с ним сообща. После случая с нападением на меня милейшего упыря Мони я зарёкся хоть кому-нибудь из них доверять. И вам не советую…
— Кажись, дошли, казачок. — Внизу забрезжил слабый свет, и через пару минут мы уже стояли на выходе, шагах в десяти от традиционной арки. Сейчас, как водится, появится бес-охранник и привычно возьмёт нас на прицел. Ну, может, и не нас, но меня точно.
— А ну стой, кто идёт?
— Свои, свои, — зачем-то подтыкая подол, проворчала бабка. — Вперёд, Иловайский, не тяни, давай по-быстрому.
— Чего давай?! — мягко говоря, ужаснулся я, отступая на шаг назад.
— Быстро, говорю, давай. — Старушка повернулась ко мне задом и наклонилась. Как я не рухнул в обморок, не знаю, наверное, вовремя успел зажмуриться.
— Вы это… вы того! Вы чё тут у меня перед постом охраны содеять удумали? — гневно возопил наряженный уланом бес, и я был с ним полностью солидарен — нельзя такими вещами заниматься где попало и с кем придётся. Уж в любом случае не здесь и не со мной!
— Иловайский! — обернувшись, прикрикнула бабка Фрося, так и не меняя угла наклона, — Я кого жду, а? Время идёт…
— Я не буду.
— Чего «не буду»? — Она на секунду выпрямилась, подумала и резко облаяла меня едва ли не матом: — Дубина твердолобая! От ить все вы, мужики, одной дрянью мазаны, одной извилиной думаете, на одну левую сторону всем достоинством машете! На меня залезай!!! Как на коня своего, а не на женщину! Хозяйка мне голову оторвёт, ежели в пять минут не доскачем. Она же всё видит!
— Так это ты, стало быть, Иловайским будешь? — опять вмешался бес, опуская ружьё. — Тогда шевели копытами порезвее, твой пропуск выписан, тебя во дворце ждут не дождутся.
Я вспомнил о том, что Катя в своей волшебной книге и вправду видит многое. Значит, прятаться бессмысленно, надо делать, что говорят. Тихо вздохнув и молча перекрестившись, я с места вспрыгнул на узкую бабкину спину, сжал коленями тощие рёбра и даже чуть было по привычке не дал шпоры. Старушка фыркнула, пристукнула лаптем землю и без разбегу пошла сквозь арку хорошей рысью!
— Не жалей плеть, хорунжий! — успел восхищённо прикрикнуть вслед бравый бес, салютуя нам из старенького ружьеца в воздух. Отметьте, первый раз на моей памяти охранники стреляли не в меня, а ради меня. Такое проявление уважения всегда приятно военному человеку, дядя мог бы мной гордиться…
По улицам Оборотного города я несся уже на молодой крестьянской красавице, подбоченясь, держа спину прямо и на ходу подкручивая короткие усы. Городская нечисть свистела и улюлюкала вслед, подбрасывала шапки, уступала дорогу, но ни разу не пыталась встать у нас на пути. Никого из знакомых, типа того же отца Григория, мясника Павлушечки или Мони со Шлёмой, видно не было, наверняка заняты своими делами. Кто в церкви, кто в лавке, кто по свежим могилам за костями шарится. Ну и ладно, буду нужен — сами найдут.
До медных ворот Хозяйкиного дома девица Ефросинья, не запыхавшись, доставила меня минут за десять. Конечно, на арабе было бы ещё быстрее, но и это весьма неплохая скорость. К тому же для рыси, а перейди старушка на галоп, так вообще небось о-го-го!
— Слезай, казачок, приехали!
— Благодарю за доставку, — гулко ответил знакомый голос, прежде чем я сполз с бабкиной спины, — С меня причитается, а пока свободна, Фрося!
— Слушаюсь, матушка, а тока испить бы… — Красотка жалостливо покосилась в мою сторону, облизнувшись так, что я вздрогнул. — Уж больно вкусно пахнет зараза энтот, свежим потом да мужским феромоном. Один бы глоточек кровушки, он и сам не откажет бабушке…
— Фрося, не заводи, — нежно выдохнули коротким пламенем львиные морды, — Ты же знаешь, мне тебя что орденом наградить, что урыть в глинозёме трактором «Беларусь» — однофигово! Я же стерва, каких поискать, забыла? Могу напомнить…
— Такое забудешь, матушка… У меня ещё с прошлого разу волосы на ногах не растут со страху, а ить я зимой без них мёрзну.
— Бесплатная депиляция — мечта всех женщин! — наставительно завершил голос. — Так ты уберёшься уже или как? Иловайский, заходи!
Я козырнул поскучневшей красавице, едва удержавшись, чтоб не похлопать её по шее, как резвую кобылу после хорошей езды. Уф, отродясь верхом на женщинах не катался, бывает же такое, кому из полка рассказать — не поверят…
Калитка медных ворот была не заперта, заходи как к себе домой. Ал с кие псы за оградой приветствовали меня восторженным лаем, словно любимого хозяина. Конечно, что им, их все боятся, с ними никто не играет, на прогулку не выводит, а много ли радости всю жизнь на цепи просидеть, поневоле осатанеешь. Вот и рады любому, кто в них живую душу видит. Я остановился, чтобы хоть минутку потрепать их по колючим загривкам, ласково постучать кулаком в зубы, подёргать зауши, уделить хоть какое-то внимание. И только потом поднялся наверх, в кабинет Хозяйки…
— Разрешите войти? — Я поклонился полногрудой красавице в штанах и мужской рубашке, её волосы были связаны в узел на затылке, а пальчики что-то настукивали в страницах волшебной книги.
— Уже вошёл, — довольно сухо приветствовала меня Хозяйка, хотя взгляд её был ласковый. — Садиться не предлагаю, разговор будет серьёзный. Ты чего творишь, скунс в папахе?
— Не знаю, а что это за зверь такой?
— Вроде белки, но крупнее, чёрный с белым, красивый, водится в Америке, но запах от него-о… — охотно просветила Катя, не отрываясь от чудесного ноутбука. — Вот и от твоих делишек на кладбище такой запашок на всё наше царство, что уже и моё начальство пронюхало. Ты с кем там подрался?
— С каким-то французом, — чуть насупился я. — А что плохого в том, что мы убрали эту недобитую тварь с нашего русского кладбища? Он же был опасен для людей…
— Он лежал мирно и никого не трогал, а социально опасен у нас ты! Ты его раскопал, вынудил сражаться, дотянул до восхода солнца и грохнул в природной среде. Между прочим, это был, как ты справедливо заметил, иностранец. То есть гражданин суверенной Франции, на допрос или арест которого ты никаких прав не имел. И если теперь у нашего института возникнут проблемы с парижским филиалом, то виноват во всём этом будет один мой знакомый хорунжий! Угадай, как его зовут?
— Но я…
— Никаких «но»! И никаких «я»! — Катерина сдвинула брови и скрестила руки на груди. — Ты опять подставил меня по полной программе, а ведь тебя предупреждали, что всё это плохо кончится. Тебе говорили: не фига рыться в рваных бумажках, поднимать старые легенды, копать там, где не просят. Если что-то забыто, то уж на верное забьгго не просто так!
— Прости. — Я низко склонил голову.
— Чего «прости»? Прощения он просит… Не верю я тебе. Морда у тебя хитрая и подозрительная, как у всех казаков. Короче, у меня неприятности. Кто-то сдал, что ты приходишь ко мне слишком часто, а мне по трудовому договору любые контакты с внешним миром запрещены категорически. Пока — предупреждение, потом — выговор с вычетом из зарплаты, на третий раз — уволят к ёлкиной маме! Мне оно надо?
— Понятно, — Я ещё раз попросил прощения и развернулся на выход.
— Ну куда ты? — едва не плача, вскинулась Катенька. — Опять всё бросаешь, рвёшь, бежишь, то ли от меня, то ли от себя… Чего ты? Ты мне нравишься, мне приятно, что ты приходишь, просто нельзя нам… Так часто нельзя. Я же привыкну к тебе, и что потом? Молчишь…
— Да ты мне и слова сказать не даёшь.
— Говори. Даю.
А что я мог ей сказать? Ничего. Всё было до этого сказано и передумано не один раз, да что толку? Оба взрослые люди, всё понимаем, но радости от этого ноль…
— Обними меня, — тихо попросила она.
Я шагнул вперёд, осторожно прижал её к груди и молча гладил по упрямым тёмным кудрям. Катя не плакала, даже не вздыхала в печали, казалось, что ей холодно и надо просто отогреть эту гордую красавицу с таким ранимым и нежным сердцем. Потому что именно в этом она сейчас больше всего нуждалась, в обычном тепле человеческих рук…
Мы какое-то время простояли вот так, а потом бочком-бочком, как крабы, не размыкая объятий, отошли в сторонку и сели, с трудом уместившись на крохотном угловом диванчике. Катерина, положив голову мне на грудь, честно призналась, что её возможные неприятности просто цветочки в сравнении с теми ягодками, которые вот-вот огребу я…
— Твои поиски клада взбудоражили не только нашу нечисть. Мне сообщили, что у тебя наверху появилось серьёзное противодействие. Конечно, вас там целый полк, но если ты залетишь в расследования Тайной канцелярии или Святейшего синода, то дядя-генерал твою шею от каторги не избавит. Тебя просто закажут и грохнут, Иловайский, а клад заберут себе…
Я признал её правоту и честно рассказал всё. Ну то есть то, что в деле появился некий надоедливый конкурент — губернский учитель и сельский сочинитель акростихов господин Чудасов. Который уже успел достать всех, но на свой лад, тем не менее ухитрился добыть старую карту и наверняка в ближайшее время побежит на кладбище с лопатой. Кроме того, он задружил с некой рыжей ведьмой Фифи, а я недавно прострелил ей ногу, что наверняка не улучшило наших и без того не сложившихся дружеских отношений.
Про то, что на меня дважды нападали чумчары и ещё одна озабоченная нехваткой ласки донская русалка, Катя знала сама. Но послать на помощь никого не могла. Чумчары у нас пришлые, законов не соблюдают, а русалки слишком легкомысленны, чтобы вообще хоть что-то запомнить…
— Я тебе ещё досыплю соли на хвост, — весомо прибавила Катя, — Наши датчики фиксируют аномальную активность под землёй. Такое впечатление, что на запах твоего французского клада кто-то активно выползает на свет. Завтра-послезавтра на кладбище пройтись нельзя будет, чтоб с каким-нибудь мертвяком не столкнуться. И это не наши, не местные, это незапланированная миграция иностранной нечисти. А что, если, не найдя тебя наверху, вся эта мразь хлынет к моему дворцу? Я одна оборону стен не организую, да и жители у нас не те — открыто драться не будут, продадутся с потрохами. Так что думай, казак, думай…
А что тут думать, возможный вариант у нас был всего один — как можно быстрее отыскать это проклятое сокровище, вернуть его в мир, навсегда освободить Оборотный город от своего нежелательного присутствия и позволить любимой девушке жить своей собственной жизнью, без моих казачьих залепух. Осталось только определить, как бы половчее это сделать…
— Ты у Вдовца был? Я ведь просила: забеги пообщайся, если не отравит, то даст совет.
— Да мы вроде с Моней и Шлёмой проконсультировались и…
— И ничего не нашли! Иловайский, ты не обижайся, но я тебя когда-нибудь просто стукну, чисто для сотрясения мозгов, может, хоть какие-то шарики-ролики встанут на место. Упыри, они ребята хорошие, однолинейные, без извилин, с ними легко, но для серьёзного поиска по такой хренов… тьфу, прости господи матерщиннику!.. карте тебе без помощи профессионала не обойтись.
— Тебе, между прочим, тоже, — поверх её головы заглянув в книгу-ноутбук, сообщил я. — Похоже, у вас там бунт. Уж больно грозные людишки у ворот собрались, а у меня как раз нагайка под рукой… Разгоним народную демонстрацию?
— Чего, чего, чего?!! — Катерина вырвалась из моих объятий, возмущённо кинувшись к рабочему столу, и, резко развернув к себе серую «грушу», зарычала так, что я даже вздрогнул: — Кто посмел? Всех порву! Всем кирдыкустрою, всех на…
— Ты бы выслушала сперва, чем выражаться, — чинно поклонились два высоченных полубеса с оленьими рогами, но без хвостов, в личинах гренадёров времён Екатерины Великой. Толпа, общим числом около полусотни душ, согласно загудела…
— Ах, простите, забылась, айн момент и ком цурюк! — Моя кареокая любовь, не задумываясь, твёрдой рукой опустила красный рычаг на стене, и двух грубиянов накрыла оранжевая волна пламени. Все, кроме этих гордецов, бросились ничком на мостовую.
Огонь стих так же неожиданно, как вспыхнул. Зачинщики рухнули там, где стояли, донельзя удивлённые и уже абсолютно голые и чёрные, как отполированные негры. Львиные головы медленно кивнули друг дружке и удовлетворённо срыгнули остатки золы и серы…
— Надеюсь, я никого не задела? — чарующе мурлыкнула Хозяйка.
— И что ты, матушка! Не насмерть, так уже спасибо! — благодарно загомонила поднимающаяся на ноги нечисть.
А я на секунду задумался, интересно, какой же эта горячая красавица покажет себя в простой семейной жизни? Тоже чуть что будет пыхать огнём на любимого мужа, или всё-таки рождение десятка детишек как-то усмирит её буйный норов? Потому что у нас на Дону шибко самостоятельных жён принято учить нагайкой, а с Катенькой этот номер не пройдёт — я ж после первого же «учения» покойник, тут и к гадалке не ходи!
— Тогда кончаем бухтеть хором и быстренько обрисовываем мне суть набежавшей проблемы. Чего молчим, куда язык засунули? Я жду. Терпеливо, но недолго.
— Матушка, так на нас нападают вроде, — жалобно всхлипнул чей-то надтреснутый женский голос, — Говорят, скоро город покидать придётся, места насиженные, дома родные. Вот и боязно нам…
— Не поняла? — Катя, кусая губы, повернулась по мне и, многозначительно поиграв бровями, выразительно провела ребром ладони под горлом, после чего громко сказала в «грушу»: — Кого вам ещё бояться, кроме меня? Даже обидно как-то… Кто смеет вам угрожать?
— Так французы же!
У меня ёкнуло сердце. Неужели? Да ведь мы только что всё это обсуждали, буквально пять — десять минут назад, как гипотетическую возможность, но она уже стала жестокой реальностью. Мы-то думали, что у нас в запасе есть несколько дней, а среди горожан уже пошли слухи, и скоро паника накроет всех, куда раньше настоящего подхода врага. А нет более быстрого способа проиграть сражение, как сдаться до него…
Меж тем нечистый люд на площади перед Хозяйкиным дворцом наперебой орал о подходе иноземных войск и неумолимом кольце осады, затягиваемом вокруг Оборотного города.
— Движется, движется рать неумолимая в меди и железах! На челе её печать ненашенская, в руках вилы да вертелы, всё на лягушек наших зарятся…
— Все сплошь скелеты, лопочут не по-нашему, агрессивные сверх меры, и никакой галантности в обращении, так и прут без бонжуру!
— А у нас ить и без того перенаселение, так ещё понаедут тут!
— Ещё день-другой, и к нам ворвутся наших баб бесчестить! Что значит скелету нечем? Они ж французы, небось и безо всего обесчестят! Ну хоть надеяться-то можно?
Кроме всего этого бреда раздавались периодические выкрики насчёт квасного патриотизма, выдачи дополнительного спиртового пайка бесам-охранникам, строительства баррикад из гробов, отобранных в ночлежке у вампиров, перевода саванов на бинты и даже закупки турецких пушек у китайских спекулянтов.
Но, собственно, суть не в этом. Меня поражало другое: они не намеревались сдаваться. То есть пораженческие речи, конечно, звучали, но не более как слабый фон, на котором грозно и явственно возгоралась искра праведного народного возмущения! К ним подбирался неумолимый и многочисленный противник, у них не было своих войск, не было оружия, артиллерии, им даже о помощи просить некого, но эти люди (нелюди!) ни на секунду не усомнились в том, что их Хозяйка организует оборону и погонит вспять коварных захватчиков. Они все были полны готовности драться!
— Ваша заявка принята. Я займусь этим вопросом и дам свой ответ уже к вечеру. До заката все свободны.
— Матушка, а чё нам-то покуда делать?
— Все свободны, — ещё раз холодно повторила Катенька, и головы огнедышащих львов выразительно рыкнули сквозь зубы.
Нежить словно сорока на хвосте унесла.
Мы же с моей задумчивой любовью уставились друг на друга, как два свежевыловленных толстолобика, то есть с округлившимися глазами, открытыми ртами и не зная, с чего начать…
— Теперь видишь, что ты наделал? На нас идёт войной весь недопохороненный прах наполеоновской армии. Ты хоть на минуточку способен себе вообразить, сколько их? Если брать по минимуму от миллиона?! Тех, что не упокоены, что закопаны где попало, без отпеваний и погребений, что утонули в болотах и реках, замёрзли в лесах, не растасканы на части зверями и птицами, готовые ради призрачной славы Франции с бешеной скоростью и саблями в зубах ползти в наши края аж с берегов какой-нибудь Березины! Так вот, их, как ни верти, всё равно не меньше пяти тысяч. А у нас всего народонаселения в городе и тысячи не наберётся.
— Не бойся, счастье моё, я тебя никогда не оставлю, — сурово приподнялся я.
— Никогда не говори «никогда».
— Почему?
— Потому что меня абсолютно не греет твоя готовность умереть у меня на глазах! — мрачно буркнула Катенька.
— И близко не собирался! Да что ж все на свете считают, что мы так и рвёмся верхом на тот свет?! Я просто подниму казаков, и мы расшибём французов, дело привычное.
— Что? Ты в своём уме, Иловайский?! — Бурая Катерина вскочила с крутящегося стула и попыталась приподнять меня за грудки, — Во-первых, в Оборотный город нельзя пускать людей. Во-вторых, с какого бодуна твои православные донцы будут сражаться за среднестатистическую нечистую силу? Да они тут последних оставшихся добьют!
— За нечисть наши головы класть не будут, это факт. А вот за тебя и за меня — да! — Я уверенно заломил папаху. — Сей же час пойду поговорю с дядей, и мы устроим бонапартистам ещё одну жаркую зиму тысяча восемьсот двенадцатого года!
— Сделаешь — я тебя поцелую! — глядя глаза в глаза, твёрдо пообещала Катя, одним коротким предложением вырастив у меня за спиной крылья воспаряющей надежды.
Я едва унял бешено заколотившееся сердце и кинулся к ней навстречу, распахивая объятия…
— Притормози, жеребец! Сказано тебе — позже, после того как ты разобьешь врага. Чмокну в нос. Может, даже дважды. Честное-пречестное, чтоб меня прыщами покрыло, как неполовозрелую дурочку тринадцати лет!
Судя по серьёзному выражению её лица, это была жутко страшная клятва. По крайней мере, я предпочёл поверить, козырнул и честно отправился по ступенькам вниз. Хорошо, когда твоя судьба хоть в чём-то зависит от тебя самого. Понятно, что и так всё «в руце Божьей», но если есть шанс слегка помочь Провидению и достичь желанной награды, так не фиг сидеть на печи, дело делать надо! А значит, прямо сейчас навестить печально знаменитое питейное заведение Вдовца. Только бы он согласился мне помочь…
— Иловайский! — окликнул меня громоподобный голос моей любимой, когда я вышел за ворота. — Мони и Шлёмы сейчас нет, бабка Фрося занята, отец Григорий пьян, скотина! В общем, тебя Павлушечка проводит. Не дёргайся, я его уже предупредила, больше облизываться не посмеет. А доведёт до места — с меня вишнёвый кекс. Всё равно засохнет, я на диете. Короче, выясняй всё у Вдовца. И попробуй только позволить им тебя съесть, хоть кусочек. Не прощу и не помилую! Тебя, разумеется…
Переживает. Стало быть, не так уж я ей и безразличен, а значит, прав дядюшка, у нас ещё всё впереди! И пусть это лишь мираж, и мы отлично знаем, куда заводят мечты, я готов сто раз раскаяться в том, что сделал, чем тысячи раз корить себя за то, что НЕ сделал. Даже если эта любовь — самая большая ошибка в моей жизни, но пусть будет…
Питейное заведение Вдовца я бы прекрасно нашёл и сам. Как у большинства казаков нашего рода, у меня было врождённое чувство ориентации в пространстве. Хотя бы раз попав в незнакомое место, самой загогули- стой дорогой, с завязанными глазами и идя спиной вперёд, я точно знал, что во второй раз легко найду его без провожатых. Полезное умение для тех, кто половину жизни проводит в военных походах по чужим краям, городам и весям…
— Погоди, человече.
Из-за ближайшего поворота, грузно топоча и держась за сердце, меня нагонял предательский мясник Павлушечка. Мощная туша, интеллигентные манеры, детское лицо и полное отсутствие одежды, за исключением замызганного кровью и нутряным салом кожаного фартука, — зрелище, угнетающее до рвоты…
— Хозяйка просила присмотреть за тобой. И уж так просила, что захочешь — не откажешь, ибо себе дороже, — выпалил он, приблизившись так, что я невольно потянулся за плетью:
— В провожатых не нуждаюсь.
— Понимаю, — печально вздохнул мясник, отшагнув чуть в сторону. — Я же не в претензиях за прошлое. Сам виноват, поспешил, не спросил о здоровье, не поговорил по душам, не объяснил, не обнял, не успокоил! А ведь у нас всё могло быть иначе…
Я слегка застопорился, потому что в моём понимании подобные намёки должны иметь под собой хоть какие-то основания, а в нашем случае не было ничего! То есть абсолютно ничего, исключая один-единственный интимный момент, когда эта скотина коварнейшим образом пригнула меня к мясницкой плахе и взялась за топор…
— Не доверяешь, казаче?
-Психом надо быть, чтоб вам верить, — открыто признал я.
Павлушечка виновато поскрёб пятернёй грязный лысый череп и, не смущаясь, продолжил:
— Так, может, забудем всё и начнём заново? Дадим чувствам второй шанс…
Ей-богу, а вот уже такую больную фантазию надо лечить с размаху помойным ведром по морде! Но у меня под рукой была только нагайка, да и последствия горячей порки могли оказаться самыми непредсказуемыми, в том смысле, что он, похоже, только этого и ждёт.
А потому я просто прекратил бессмысленный разговор и широким шагом двинулся вниз по улице.
— Не бросай меня, человече! — Сзади опять раздалось обиженное сопение. — Хоть рядом идти позволь, Хозяйка узнает — не обрадуется, а жить-то ещё хочется, а?
Я вспомнил, как бодренько Катенька опускает рычаг на стене, поливая мирную толпу нечисти огненным крещением, и, вздохнув, вынужденно замедлил шаг, чтоб мяснику не пришлось бежать. Увы, моё милосердие и на сей раз привело к наихудшим последствиям…
Нет, губ он на меня не раскатывал, зубы не показывал, тесаком не грозил и на спину не бросался, но зато болтал всю дорогу не затыкаясь, как завзятая базарная сплетница. Причём ведь только о себе, любимом! Поверьте, это надо было суметь пережить…
— Я ведь не со зла, Иловайский. Я думал, что, освятив твоим мясом прилавок своей лавки, сразу два добрых дела сделаю — и постоянных покупателей свежатинкой побалую, и дяде твоему за позор отомщу. А за двойное добро и тебе бы жертвой лечь нестрашно. Да ты бы и не почуял ничего, ибо топор у меня острее бритвы, орудие труда в порядке достойном содержу. А всем, кто телом своим мою торговлю обеспечил, уж наверняка прямая дорога на небеса! Ибо сие венец мученический, а это ведь тоже богоугодное дело, казаче…
Из полутёмного переулка неожиданно раздался холодящий кровь вопль, и прямо на меня кинулся сухонький рогатый маньяк в лапсердаке и с шилом в руке, кривые волосатые ножки кончались козьими копытами. Мне даже не понадобилось браться за плеть. Павлушечка с невероятной для толстяка скоростью выбросил вперёд окорокообразный кулак, и злодейский стрекулист отлетел на десять шагов, пробив собой чью-то стену.
О tempora, о mores![8] Никакого обхождения у нынешней молодёжи. Прибежал, убежал, ни тебе «чтоб ты сдох!», ни мне «я больше не буду»… Куда катится весь этот мир, человече? Где утерянные идеалы нашей юности, где высокие устремления, чистота помыслов, благородство целей? Всё пошло и низменно, литература вульгарна, общество погрязло в сером быте, поговорить о тенденциях учения Сократа и Вольтера решительно не с кем. Моё либидо угнетено и волей-неволей вступает в борьбу с альтер эго!
Позади раздался тот же приглушённый визг, дробный топот, и растерявший все мозги тощий тип на копытцах предпринял вторую попытку атаки. Откуда вообще на мою голову взялся этот самоубийца? Мощная длань Павлушечки размазала его по плинтусам и карнизам, соскребла остатки, скатала в неприглядный колобок и закинула на ближайшую крышу. Неужели и после этого не поумнеет…
— А ведь у меня тоже была мечта. Я тоже много читал и мыслил прогрессивно. Мясная лавка — это не предел, это только начало, старт, первая ступенька в саморазвитии. Если правильно организовать подвоз человечины и безотходное производство, здесь можно было бы открыть мясоколбасный цех, крутить фарш, продавать пельмени. Я бы следил за качеством, придумывал красивые названия: сосиски «Дамские пальчики», копчёная колбаса «Угадайка», сервелат «Член Евросоюза», буженина «Цвет нации», да мало ли! Что опять? Нет, ну он мазохист, право слово, никакой латыни не хватает…
Неистребимый маленький рогоносец, с писком спрыгнувший едва ли мне не на шею, успешно получил очередную порцию плюх и был без почестей закопан прямо в мостовой под грубоотёсанным булыжником. Не хочу гадать, выберется ли он оттуда, но за разговорами мы незаметно добрались до приснопамятного заведения Вдовца.
— Всё, здесь прощаемся, дальше сам. — Я решительно ступил на порог и, подумав, добавил: — Спасибо за прогулку и содержательную беседу. Было познавательно и интересно, особенно насчёт сосисок. Даже знаю одного упитанного длинноволосого типа наверху, по которому ваша скотобойня плачет.
— Познакомишь? — с надеждой вскинулся мясник.
— Охотно, вы друг другу понравитесь, — пообещал я и, быстро толкнув дверь, шагнул внутрь.
Из традиционной полутьмы грязного трактира на меня недоверчиво уставились двое-трое завсегдатаев в личинах безобидных работяг. Но прежде чем нечисть оскалила зубы, я успел разглядеть за стойкой хозяина и громко произнести волшебное слово:
— Водки!
После этого уже ни один хмырь в данной забегаловке и не посмел бы посмотреть в мою сторону с гастрономическим интересом. Из возможной добычи я стал реальным клиентом, а клиентов не едят.
Неулыбчивый Вдовец с достоинством вышел мне навстречу, широким жестом указав на свободный столик:
— Прошу садиться-с… Анисовую, перцовую, медовую с хреном, на сосновых гробах, очищенную кладбищенским чернозёмом-с?
— Анисовую, — быстро выбрал я.
— А на закуску могу предложить-с…
— После первой не закусываю!
Вдовец уважительно кивнул, оставив меня ровно на минуточку, то есть на время, достаточное для того, чтобы налить стопку, поставить на поднос и подать, а мне собраться с мыслями, выпить и без лицемерия попросить:
— Мне нужна ваша помощь, пожалуйста…
Пьянчужки недоумённо развернули синие носы к моему столику, кривясь как от парного молока. Плечистый хозяин трактирчика поставил передо мной водку, напомнив:
— Вторая за счёт заведения. Чем могу помочь-с?
— Мне очень нужно разобраться вот в этом, — На стол легла та копия старой карты, которую я получил от Катерины. — Это кладбище, это лес, вон там село Калач, вот здесь течение Дона. Мы с упырями запутались в поисках точного места захоронения французского клада. Не знаю, что там, но, видимо, вещь ценная. По ходу дела мы вскрыли одну могилу, а там… совсем не то. Перекапывать всё кладбище глупо, а найти очень надо. Можете помочь?
— Хозяйка предупреждала-с. — Кабатчик опустился на грубый табурет и осторожно пододвинул к себе лист, — Ну что я могу сказать? Липа. Там, где у вас кресты нарисованы, ничего нет-с!
— Как нет?
— Да так-с, нет, и всё. Я этот участок ещё лет шесть назад перекапывал, тогда в дубовых гробах хоронили, а дуб для настойки коньячной очень уж хорош. Но никакой иноземной могилы там нет-с! Вот здесь, у дерева, мог быть труп, но без гроба-с…
— Да-а, как я понимаю, там он и был, — принахмурился я, — Моня и Шлёма его разбудили, слышали, наверное?
— Наслышан-с, роковое совпадение. Лично я могил без гробов и не вскрываю, нам без надобности-с.
— Ничего не понимаю. — Я потёр рукавом вспотевший лоб, машинально отметив, что передо мной уже стоит вторая налитая стопка. Чётная, значит, пить нельзя. — Всё равно что-то не складывается. Если на кладбище ничего нет, то почему же все вокруг только и говорят о грядущем нашествии французов? У нас давно мир с Парижем, не могут же их покойники ни с того ни с сего, без причины лезть в Оборотный город?
— Не могут-с, — потеребив острое ухо, признал Вдовец, так же ненавязчиво пододвигая водку ко мне поближе. — Вот придут, вы их и спросите. А сейчас, прошу простить-с, клиенты ждут-с!
Я обернулся. Все напряжённо следили за нашим разговором, не сводя глаз с отравленной стопки. Ага, теперь становилось понятно, чего именно ждут «клиенты», старая традиция, отступить — смерти подобно, порвут не глядя. Налито и поставлено, без причины не отказываются, сразу после первой не ушёл, значит, выпить обязан. На чью-либо помощь рассчитывать не приходится, для драки нет повода — короче, ты попал, казак…
Погодите, дайте быстренько сравнить последствия. Если выпью, то умру и не смогу найти клад, исполнить службу, помочь отстоять город от французов, да ещё и наверняка безвозвратно загублю свою душу, потому что точно знаю — там яд, а стало быть, принимаю грех самоубийства. Если же не выпью, то всего лишь опозорюсь перед тремя местными алкашами да психопатом-хозяином с романтическим креном на всю капитанскую рубку. А оно того стоит? Кстати, если выплеснуть эту дрянь ему в лицо, то вполне можно попробовать и удрать, на улице отмашусь нагайкой…
— Прощай, Катенька, свет мой, сердце моё, любовь моя ясная, мечта кареокая. — Я решительно встал, поднял водку и…
Широкая ладонь Вдовца остановила стопку у самых моих губ.
— Верю, хорунжий. За честь казачью жизнь готов отдать-с?
— Не за честь, за любимую.
Непроницаемое лицо кабатчика дрогнуло. А может, и нет, может, мне это только показалось, романтически настроенные натуры вроде меня часто приписывают отражение своих поступков чужим людям. Скорее всего ему просто попала соринка в косой глаз, он проморгался, сглотнул комок в горле и ещё раз придвинул к себе карту. Присмотрелся, сощурившись, перевернул её, поднял вверх, глянул на просвет и уверенно сказал без всякого подобострастного сюсюканья:
— Того, что ты ищешь, на кладбище нет. Фальшивку тебе изобразили, деревьев здесь не растёт, излучина Дона за селом, а не перед ним будет, да и кресты эти нарисованные не могилы изображают. Видать, не хотели, чтоб случайному человеку клад открылся. По-другому тут всё читать надобно…
— Но как именно, подскажите! — Я пододвинулся поближе.
— Смотри сам, вот здесь француз изобразил три маленьких крестика, почти друг за дружкой. Вроде как русский погост обозначил, да? Однако, слово даю, на том конце, что к лесу примыкает, людей никогда не хоронили. Ни своих местных, ни бродяг приблудных, чтоб корни деревьев могилы не разрушали. Поверь, я там не раз гробовые доски выворачивал и врать не стану. А вот зачем же тогда кресты рушили, да ещё чётко по прямой, в рядок? Может, что другое указывают?
— Направление? — предположил я.
Вдовец задумчиво кивнул:
— Возможно… Ведь Наполеона из России зимой гнали, так как же клад посреди земли мёрзлой закопать? Трудновато будет, морозы стояли лютые. А вот если в самом лесу, в приметном месте, да хоть в дупле, особенно если вещица небольшая…
— Баскское заклятие на больной зуб! Зуб ведь и болит, когда в нём дупло, значит, нам надо искать большое дерево!
— Есть там дубы столетние, знатные, в четыре обхвата. А на той могилке, к которой тебя упыри привели, — продолжил кабатчик, — видать, просто сторож был оставлен. Похоронили его крестьяне по весне, где нашли, там и зарыли, а вещи тронуть побоялися.
— Суеверный народ…
— Мудрый, — поправили меня. — Когда человек нехорошей смертью на кладбище помер да непогребённым столько времени пролежал, ничего с него тронуть не смей, беду накличешь!
— А мы его тронули…
— Потому он и лежал неглубоко и поднялся по первому зову.
— Ничего, второй раз уже не встанет, — храбро начал я и осёкся. По правде ведь, что ни говори, а именно этот французский егерь сработал как сигнал для всех остальных. Один «страж» поднял на защиту всех откликнувшихся покойников! И теперь отряды вооружённой нежити идут защищать то непонятное сокровище, которое я хочу у них отнять.
— Оно и не им принадлежит, — безошибочно угадал мои мысли Вдовец. — Раз из России-матушки было украдено, так, по совести, в Россию должно и вернуться. А та… которую так любишь, тебя любит ли?
— Поцеловать обещала, если справлюсь.
— Поцелуй от сердца дорого стоит, — прикрыв глаза, словно бы пытаясь вспомнить что-то личное, протянул невольный отравитель своей жены. — Ты себе даже не представляешь, как дорого, за чистый поцелуй и жизнь отдать не жалко! Я-то знаю…
Я встал, козырнул и неожиданно для самого себя поклонился кабатчику в пояс, как старшему брату.
Хитромордые пьяницы, слушавшие нас навострив уши, тоже было привстали, в их мутных глазёнках тускло поблёскивал жёлтый огонёк охотников за сокровищами, но Вдовец резко хлопнул ладонью по столу:
— Всем сидеть и пить, сукины дети! А ты иди, Иловайский, докажи ей, пусть знает, пусть помнит о любви…
Я выскочил из его заведения, полный благостных помыслов, даже забыв заплатить за первую рюмку, и едва не влетел головой в необъятное брюхо чего-то ожидающего Павлушечки. Показного смирения в его свинячьих глазках больше не было, сразу видно, что томится здесь мужик не просто так. Особенно мне не понравилось, когда он стал похлопывать широким тесаком о ладонь с явно недобрыми намерениями.
Отступать было некуда, я взялся за нагайку. Так, первый шаг влево, хлёсткий взмах от бедра, и он лишится глаза, второй шаг вправо, уход с линии ответного удара, рубящий сверху по кумполу, и…
— Ты это, казаче, про друга-интеллигента, с которым нас познакомить обещал, не забудешь, а?
— Не забуду, — с едва заметным вздохом облегчения кивнул я. — Где тут ближайший выход наверх?
— Да тут же и есть, — довольно облизнулся мясник. — Сам Вдовец на землю с крыши лезет, так что могу подсадить. Ибо мне не в тягость, а оказать ответную услугу в обмен на обещание всегда приятно.
Я попристальнее вгляделся в сияющий небесной голубизной каменный потолок над низеньким двухэтажным особнячком кабатчика. Что-то было там неуловимо прозрачное и отблёскивающее мягким отражённым светом. Эх, где наша не пропадала…
Я позволил Павлушечке встать лицом к стене, упершись в неё руками и лбом, а сам, преодолевая естественную брезгливость и отвращение, влез этой туше на плечи, запрыгнул на голову и уже оттуда, уцепившись за качающийся карниз, выбрался на крытую старой черепицей крышу. Ага, вот оно. От разваленной печной трубы вертикально вверх уходила изящная стеклянная лестница. Довольно тонкая на вид, но если уж ширококостного Вдовца выдерживает, то должна бьггь надёжной…
— Увидите Моню и Шлёму, передайте, что я ищу их и вечером буду на кладбище! Хозяйке привет, бабе Фросе — спасибо за… Ну, она меня немножко на спине покатала, за это и спасибо. Вам тоже…
— О, пустяки, не стоит. Не забудешь, человече?
— Нет, — твёрдо пообещал я. — Непременно познакомлю. Кстати, его зовут Митрофан.
— Митрофанушка-а… — мечтательно протянул мясник, словно бы пробуя новое имя на вкус.
Вот и замечательно, надеюсь, они вполне удовлетворят друг друга и хоть на какое-то время оставят меня в покое. Я смело поставил ногу на первую прозрачную ступень, помахал рукой всему городу и храбро полез вверх. Карабкаться пришлось не очень долго, на высоте трёх моих ростов я мягко коснулся папахой потолка, пошарил, поискал и, нащупав ручку люка, потянул к себе крышку. А ещё через минуту уже вылезал на свет божий из неглубокой ямины в кустах близ просёлочной дороги. Люк сразу захлопнулся сам собой, видимо, вследствие сработавшей магии. Может, там, конечно, и другой секрет, как открыть его сверху, я не знал, да и сейчас мою голову занимали совершенно другие цели. Вы никогда не догадаетесь какие…
В первую очередь мне жутко хотелось выспаться! Но сначала пришлось топать чёрт-те куда и забирать своего коня с кладбища. Араб честно дожидался меня, пощипывая меж могил сочную травку, время от времени поднимая голову, прядая ушами и настороженно озираясь по сторонам. Быстро учится мальчик, помнит, как в прошлый раз на этом же кладбище его поймали страшные незнакомые нелюди и силой увели под землю. А там его гарантированно бы съели, если бы не добрая девушка Катя и моё своевременное появление в нужном месте в нужный час…
Верный конь бросился ко мне навстречу, ткнулся храпом в щёку, осторожно обнюхал меня и, убедившись, что всё в порядке, радостно сделал свечку, упоённо молотя передними копытами воздух. Я с улыбкой тряхнул чубом, потрепал друга по шее и как-то не сразу обратил внимание на следы подсохшей крови у него на заднем левом копыте…
— Это ещё что такое?!
Араб непонимающе замер, скосил взгляд и попытался «незаметно» вытереть копыта о траву. Потом качнул умной мордой и молча сопроводил меня к тому месту, где я складировал под кустик седло и уздечку.
— Чумчара… — сплюнул я.
В сторонке валялся тощий труп характерной внешности, его череп был проломлен одним ударом аристократического копыта моего игривого коня. Значит, эта нечисть всё ещё помнит меня и упорно идёт по следу…
— Спасибо, дружище. Тебя никто не осудит, ты защищал добро хозяина и честно дрался только тем, что отпустила тебе мать-природа. Давай оттащим эту падаль вон в тот овражек, остальное довершат волки или его же собратья-трупоеды…
Избавившись от тела, я вытер руки берёзовыми листьями, заседлал коня, и он мягким шагом, медленно повёз меня обратно в село, куда мы вернулись аккурат после обеда. Точного времени не помню. Увы… Потому что спал прямо в седле, обняв шею жеребца и невинно сопя, как котёнок…
Плавная поступь араба убаюкивала, а чьи-то голоса, пробивавшиеся сквозь сон, собственно этим самым сном и казались…
— Бабы, глянь-кась, чего творится-а! Картина масленая-а, казачка убитого конь с поля боя до хаты везё-от!
— Так сплюнь, дура, может, он ещё и не убитый, а так… чуток выпимши?
— Кой выпимши-и?! Выпимших жёны на горбу тащут, а энтого конь! Убиты-ый! Ой, война-а, стерва война-а, за что ж таких молоденьких прибирае-эшь?!
— Да живой он, живой. Смотри, баба глупая, дышит! Не дышит? Дышит? Нет, не дышит? Да дышит же! Тока чё ж тогда перегаром не несёт? Видать, и впрямь преставился…
— А крови-то не видать. Значит, сердце прихватило. Всё из-за вас, бабы! Довели казачка воздержанием…
— Дед, уж чья бы корова мычала, а твоя жевала мочало. — Чьи-то сильные руки уверенно приняли меня с седла и куда-то понесли. — Разойдись, честной народ, нянька лялечку несёт! Баю-баюшки-баю, не ложися на краю! С краю тётки злые, девки крепостные, так и щиплют за бока, возбуждают казака, волокут до спаленки, а нам бы тока баиньки-и…
…Проснулся я уже ближе у вечеру на душистом сене, заботливо укрытый лошадиной попоной. Старый Прохор сидел во дворе на моём седле и чистил ружьецо напевая:'
Рядом с ним на перевёрнутом чурбачке стояла миска, накрытая чистой тряпицей, наверняка незаслуженный ужин. Видно, что мой денщик дуется, но заботиться обо мне не перестанет никогда. Мы, донцы, такие. В чём-то каждый приходится роднёй другому, даже если из разных станиц. Да что станиц, в любое казачье войско приезжай, примут как своего, кровь-то на всех одна, красная…
Прохор, конечно, обижен за то, что я улизнул один и не взял его с собой на подмогу, хотя на пару могли бы достичь ещё больших результатов. Ведь в этот раз я шёл по винтовой лестнице через могилу, значит, уж он-то там никак бы не застрял. А побывать ещё разок в Оборотном городе ему, как видно, очень и очень хочется.
Да и кто бы удержался? В отличие от меня людям, не обладающим истинным зрением, всё там видится волшебной сказкой. И город дивный, и дома прекрасные, и люди красивые, и атмосфера чудесная, и все вокруг так тебя любят, что буквально бросаются на шею обниматься! Но я-то знаю, с какой целью…
— Выспался, ваше благородие? — не оборачиваясь, поприветствовал меня Прохор. — Садись давай, каша уже остыла вся. Ешь да рассказывай, как там твоя…
— Она не моя, — лишний раз напомнил я, берясь за ложку.
— Ага, как же, — хитро усмехнулся в усы мой денщик. — То-то, гляжу, глаза у тебя горят, как у кота на Масленицу! Помирились небось?
— Ну-у… где-то как-то на определённых условиях…
Подробнее сообщать о том, на каких конкретно договорённостях мы сошлись, было пока рискованно. Сначала стоило доложить обо всём моему генеральствующему дядюшке, дабы заручиться его начальственным советом и согласием, а уж потом… Но Прохор смотрел на меня так умильно и доверчиво, что я и не заметил, как выложил ему всё!
Гром грянул ровно через четверть секунды после сверкнувшей под его кустистыми бровями молнии! Я опустил голову и прижал уши не хуже моего арабского жеребца, в робкой надежде, что гроза прошумит здесь и не накроет весь полк, потому что люди-то ни в чём не виноваты…
— Да как только смеет эта нечисть французская на нашу родную нечистую силу свою гнойную пасть разевать?! Да мы ж энтих лягушатников от Москвы до Парижа и в хвост и в гриву гнали, как мух навозных, а ныне они опять в нашу сторонушку кривые зубки показывают! Вот я сей же час полусотню казачков подниму, да мы их одной лавой так пометём, что и на том свете от наших пик не прочешутся! А ну пошли к Василию Дмитриевичу…
Я не рискнул спорить, когда мой денщик в таком эмоциональном состоянии. Ну его в болото, тут вякать себе дороже, попадёшь ещё под горячую руку да схлопочешь по шеям за отсутствие видимости должного патриотизма. Мне, соответственно, и доесть толком не дали, а сгребли едва ли не за шиворот и волоком потащили к дяде.
Сельские жители, встречавшиеся нам по пути, с пустыми расспросами и гадательными предложениями разумно не встревали. Два суровых казака, при оружии, бегущих куда-то по жутко важному, считай государственному, делу, как правило, редко вызывают мысль задержать их на чашечку чая, поболтать о том о сём на досуге. Поэтому мы добрались до генеральского двора сопровождаемые одной-единственной фразой престарелой бабушки-одуванчика, сто лет не встававшей с завалинки:
— Эх, красиво бегут казаки-и… Эх, где мои шестнадцать лет, так чёрта лысого они б от меня убежали! Куды тока девки смотрят?!
Рыжий ординарец сидел с трубочкой на крылечке и наше появление отметил сочувственным пусканием колечек из-под опущенных усов. По одному выражению его простецкого лица, полного грусти, разочарования скуки и здорового жизненного фатализма, становилось ясно — мы безбожно опоздали!
И можно даже было не спрашивать о виновнике нашего поражения: за углом дома горделиво стояла неновая коляска длинноволосого сельского учителя, уже порядком доставшего нас за последнее время. Практически в эту же минуту и сам господин Чудасов появился на пороге, сияющий и презрительный ко всему миру, его руки торжествующе сжимали старую французскую карту, а за спиной тяжело встали два судейских пристава.
Он спустился с крыльца, не удостоив никого и взглядом, попытался пройти мимо нас, намеренно задев меня плечом, но ушибся и сбился с шага. Тем не менее выровнялся, сунул карту под мышку и, насмешливо качая головой в такт собственным победным мыслям, вышел за ворота. Чуть позже крепкая крестьянская лошадка повезла его вдоль забора вместе с приставами на доклад к губернатору и получению от его сиятельства более широкого круга полномочий. Ладно, ладно, сочтёмся…
Мы оценили поднятые им клубы пыли, не забыв потом сплюнуть через левое плечо и перекреститься, а я решительно направился к дяде. Мне было что ему сказать…
— Иловайский? Заходи, шельмец, — беззлобно приветствовал меня седой казачий генерал, философски разглядывающий на просвет ополовиненный мутноватый штоф зелёного стекла с тиснёными царскими орлами. — Выпить не предлагаю, молод ещё, а вот закусью угощу. Хочешь пряников или фиников сушёных?
— Дядя, я по делу.
— Да ты сядь, не чинись, чего уж там. В жизни всякое бывает, не всегда нам дано отличать победу от поражения, а Господь… он горделивых смирением поучает. Ты пряник чего не берёшь?
— Дядя, всё не так. Мы ещё можем утереть рыло этому…
— Карту я ему отдал, — весело откликнулся мой родственник. — Да и пёс с ним! Пущай ищет, пущай хоть всё кладбище перероет, мне-то что с того? А ничего! Поскольку меня по-любому к ответу потребуют — ежели эта хмырина с фалдами ничего не найдёт, так по судам за неверную карту затаскает! Он же, подлец, по всем газетам столичным раструбил, что клад ищет, тот самый, что и генерал Иловайский 12-й отыскать не смог! Позор мне, Илюшка, на старости лет, позор всему тихому Дону… Пряник возьми, говорю!
— Да вы бы хоть закусывали, а? Вот уже едва четверть плещется…
— А ты на старших голос не повышай! Ты доложи, где тебя нелёгкая носила, что я до такой срамотищи дошёл — штафирке штатской своими руками тайну заветную вручил! И вот ещё… Пряник возьмёшь или нет?
— Дядя! — У меня внутри уже тоже начинало закипать, кровь-то одна, одна порода и норов. — Хватит пить, корить себя и сдавать позиции до боя! Этот придурок с литературным закосом под набекренившегося Байрона из шестой палаты ничего не найдёт, кроме шумных неприятностей на своё приключенческое место. Я был внизу, в Оборотном городе, у Катерины и…
— И как она? — сразу вскинулся дядюшка. — Ты мне энту хрень про клад да карты забудь, плюнь и разотри! Ты, главное, скажи, как она? Помирились? Поцеловались? И пряник этот долбаный сей же час возьми, чтоб тебя-а!!!
Я прыгнул вперёд и практически сцепился с ним в борьбе за круглый тульский пряник из наших несвежих полковых запасов. Он пытался меня им накормить, а я выбросить эту липкую каменную дрянь куда подальше. Минут десять мы пыхтя сражались с ним за это злополучное печево, пока от него не осталась горсть сухих грязных крошек, и только после этого успокоились…
Сели рядышком на оттоманке, плечом к плечу, и я со всеми подробностями поведал всю свою сегодняшнюю эпопею. Ей-богу, правда, всё-всё, начиная от жалоб на глобальный недосып до робкой надежды на поцелуй любимой девушки, в том случае если я спасу её, сокровище, Оборотный город и до кучи целый мир.
А собственно, почему нет? Ведь после того как французы займут поселение нашей нечисти и истребят их, мы все получим действующий военный лагерь иноземной нежити. И если с нашими хоть как-то можно договориться, потому что им здесь жить и у некоторых временами просыпается совесть, то скелетам-бонапартистам свойственна лишь лютая ненависть ко всему русскому! Ещё бы, их здесь убили, не похоронили, забыли и бросили. Что они устроят потом всем тем, кто остался сверху? Начнутся тайные вылазки, резня, пожары, месть…
Но и сразу же поднимать казаков «по коням!», ведя их в лобовую атаку на недобитых монстров, тоже нельзя, судя по тому французскому егерю, убить захватчиков будет непросто. Они же уже давно мёртвые, их хоть саблей руби, хоть из ружья стреляй — всё без толку! Можно, наверное, из пушки, но у нас к полку артиллерия не приписана. Да и забодаешься на каждого скелета по ядру прямой наводкой тратить. Так что всё не просто…
— Вот что, Иловайский, — решительно хлопнул меня по спине дядюшка. — Нечего нам с бесовщиной богопротивной гламурные церемонии разводить. Мы казаки, наше дело бить врага, а не миндальничать. Но, с другой стороны, зазря донцов под сабли французские посылать не стану, мне за каждого в станице перед бабами да стариками ответ держать. В общем, сделаем так, пущай захватят лягушатники твой Оборотный город…
— Как это? — не сразу понял я.
— А так. — Старый генерал сдвинул брови и пригрозил мне пальцем: — Ты уж не о нечисти ли беспокоиться изволишь? Может, и впрямь стоило тебя Святейшему синоду препоручить, дабы они тебе мозги, чтением исковерканные, вправили, а? Не хочешь? Значит, слушай сюда, пусть уж лучше одна нечисть другую изведёт, чем мы в их разборки своими эполетами полезем. А как всё утрясётся, мы тайком через трубу твою ал и через могилу пластунов с мешками пороха спустим да фитильной искрой так французов тряхнём, что ни от одного скелетика и пыли белой не останется! В единый мах избавим землю Русскую и от своей, и от их нежити! Дело богоугодное…
— Но Катенька ни за что не согласится. Её же с работы попрут, и вообще…
— А зачем красной девке с такими грудями на работе пропадать? За косу её да под венец! Не женское это дело — за нечистой силой научные записи вести, пущай уж в хате управляется, за хозяйством следит, детишек растит — в том её бабское счастье! Хочешь, сию же минуту за ней иди да забирай зазнобу сердешную из плена подземного к нам наверх, в светлый мир…
— Она не пойдёт.
— Так ты понастаивай! Казак ты у меня али кто?!
Я медленно встал с оттоманки, закрутил усы и вскинул правую бровь, с одновременным нахмуриванием левой и грозно раздуваемыми ноздрями.
— Орёл! — восхищённо признал дядя. — Весь в меня! Давай уж веди сюда Катерину энту, я сам вам родительское благословение выдам за батьку твоего, брата моего покойного, а ей посажёным отцом буду…
— Значит, сидим, ждём, покуда французы Оборотный город вырежут, Хозяйку силой в невесты заберём, а когда враг победу праздновать будет, и подавно всё взорвём к чёртовой матери! Казачьи жизни сбережём, это факт. А Моня и Шлёма… отец Григорий, бабка Фрося, Вдовец да тот же Павлушечка — это же… нелюди! Не люди, да?! Их-то чего жалеть? Они ведь нас не жалеют, верно?
— Верно, да ты к чему клонишь, Иловайский? — Дядюшкино породистое лицо недоумённо вытянулось. — Ты мне тут на совесть не дави, я ж не святой, всепрощением не отличаюсь. Я те своей рукой, по-отечески, без Святейшего синода ума-разума так всыплю, мало не покажется!
— У вас по-иному и не бывает, либо кнутом, либо в приказном порядке…
— Да ты что, собачий сын? — опомнившись, привстал мой дядя. — Ты против кого идёшь? Против Бога, против веры православной, против чести казачьей?!
— Ради чести, — поправил я. — И ради той, которую люблю больше жизни…
— Ах ты… Под арест щенка!
На вопль генеральской души в горницу мигом влетел рыжий ординарец. Стал на пороге, распахнув дверь, поднял на меня строгий взгляд и демонстративно положил ладонь на рукоять тульского пистолета за поясом:
— Не балуй, хорунжий, а то ить…
Больше он ничего сказать не успел, так как тяжёлый кулак моего денщика беззвучно опустился на его макушку. Ординарец рухнул без стона. Дожили, свои своих бьют. Стыд-то какой…
— А ты иди себе, ваше благородие, — тепло посоветовал мне Прохор, заботливо оттаскивая обмякшее тело в уголок. — Тебе ещё на кладбище бежать надо, сокровище заветное добыть, поэтишке губернаторскому нос утереть, любимую оборонить, город подземный под защиту поставить. А уж мы с Василием Дмитриевичем здесь и без тебя по-свойски побеседуем…
— Иловайский, в последний раз предупреждаю, — изумлённо качая головой, начал мой дядя. — По… по…
— Пошёл вон! — любезно продолжил за него мой старый денщик, и угадайте, кого я предпочёл послушаться. Едва ли не кубарем слетел с крыльца, на ходу поймал сбежавшую папаху и опрометью кинулся на конюшню. Там, запыхавшись, но деловито достал из стойла араба припрятанное оружие, совершенно необходимое для сегодняшнего дела.
Итак, дедова сабля при мне, значит, ещё два турецких пистолета, заряженных серебром, пластунский бебут, три солёных воблёшки (для Кати) и Прохорову плеть за голенище. Как вернусь, надо и в свою нагайку пулю вшить, а то вечно чужое таскаю…
Большего арсенала взять было попросту негде. Ладно, бог даст, и так справлюсь. Засада заключалась в том, что моя бедная голова была полностью забита проблемами Оборотного города, а в результате я не обращал внимания на самые явные и очевидные вещи. Например, что, когда я возвращался от дяди, никто во всём селе не попытался меня остановить, приставая с гаданиями и предсказаниями. А ведь, по идее, должны были…
Да я и сам должен был призадуматься: куда весь честной народ подевался? Вечера сейчас летние, длинные, обычно по улицам полсела гуляет, а тут никого. И если бы заметил это вовремя, то не стоял бы потом как последний дурак на окраине кладбища, с вытаращенными глазами наблюдая за творящимся на закате столпотворением…
Вы не поверите, упоённый неожиданной властью, господин Чудасов командовал двумя приставами, которые в свою очередь гоняли взад-вперёд полтора десятка местных крестьян с лопатами и заступами, беззастенчиво устраивая раскопы там и тут. А где-то тишком копали и сами сельчане: поиск мифического французского клада срывал людям крышу с хаты, заставляя идти против собственной совести.
Кстати, а вон и она, в смысле совесть, спешит в лице здешнего батюшки и дьячка. Кажется, сегодня кое-кому действительно придётся туго, наша Православная церковь кладбищенских разорений не поощряет. Я тихо отошёл в сумрак за ближайшее дерево, едва не наступив сапогом на серые пальцы притаившегося упыря…
— Хорунжий, чтоб тя об потолок копчиком! Смотри, куды прёшь?! Как дома по паркету, блин…
— Моня? Шлёма? Я вас искал!
— Да знаем, знаем, мясник предупредил уже. — Шлёма цыкнул на меня, пытаясь поглубже зарыться в невысокую траву. — Тю на тебя! Ведь не дай бог, кто услышит, затопчут всем селом при батюшкином благословении! Чё надо-то?
— Со мной в лес пойдёте? Вдовец по-другому прочитал карту, и, кажется, теперь я знаю, где искать.
Упыри быстро переглянулись и едва ли не в один голос уточнили:
— А нам-то с того какая выгода?
— Честно говоря, никакой.
— Чё, совсем никакой, да?
— Ну, может быть, потом когда-нибудь Хозяйка назовёт вас героями и даже на день-другой запомнит ваши имена. Атак, увы…
— Круто, — слегка приобалдев, согласились Моня и Шлёма. — Уж ежели сама Хозяйка нас запомнит, так за такую честь и костьми лечь не жалко. А в казаки нас произведут?
— Только если посмертно, — честно перекрестился я, потому как праздничное зачисление упырей в состав Всевеликого войска Донского мог бы представить себе лишь в страшном сне. И это при том, что мы в принципе записываем всех иногородних братьев по боевому духу. У нас в казаках и чечены служат, и татары, и грузины, и калмыки, и буряты, и немцы, и ещё бог весть кто, даже евреи попадаются. Но упыри и вурдалаки… всё одно покуда перебор. Не будем искушать судьбу…
Моня и Шлёма церемонно пожали друг дружке когтистые лапы и, словно две здоровущие змеи, заскользили впереди меня, двигаясь в строго указанном направлении. Народ начинал запаливать костры, готовясь по начальственному указанию к ночным работам, а грозный старенький батюшка, растолкав полицейских чинов, уже вовсю обличал Митрофана Чудасова, стоя на его же коляске:
— Что за непотребство безумное творите ноне, православные? Токма Господь наш Вседержитель сподобен мёртвых из могил поднять в судный час, в день суда Страшного! Не вам, не вам, а едино Богу нашему Иисусу Христу покой усопших тревожить…
— Вы бы, святой отец, не мешали государственному делу, — попытался значимо возвестить наставник губернаторских дочек, но не на того напал. Седовласый поп тоже оказался не соломенной породы.
— Прокляну, как антихриста! Чтоб во вверенном мне епархией участке никакого богопротивного злодейства не было! Мне земная власть не указ, токмо Божьего суда убоюся, грешный… А вы чего встали, аки дети неразумные? Сей же час бросили копание да и пошли у меня по домам, покуда кадилом вдоль хребта не поспособствовал!
— Эй, эй, вы чего?! Полиция, что он себе тут позволяет, поставьте его на место!
— Ага, как же, разбежались… Да чтоб скромные губернские урядники хоть голос посмели повысить на церковное лицо? Их же потом с хлебного места попрут не глядя! Оба слуги закона смиренно опустили очи долу, и близко не подходя к разгневанному батюшке…
— Отанафемствую всех без разбору! Епитимьями обложу, а то и вовсе отлучу от окормления церковного! Марш домой, говорю тебе, Стёпка, Гришка, Фома, Иван, Иван, Иван, Андрюха, братья Афонины, Прокл, Фёдор, Никита и Кузьма! Вы ить меня не первый день знаете, шельмы египетские…
— Да что же здесь такое творится?! Я же заплатил по двугривенному, я же… — пытался возмущаться Митрофан Чудасов, но честное трудовое крестьянство, истово крестясь, клало у его ног монетки и безропотно возвращалось в засыпающее село.
Что бы там ни планировалось нашей конкурирующей организацией, с одним стареньким священником не смог справиться никто. Ещё бы, за ним слово Божие! Даже казаки, сходясь на круг, могут глотки драть до посинения, а то и на кулачки пойдут за «правду и вольности». Но если станичный батюшка встанет и уйдёт — всё, круг неправомочен! Собирай всех заново, уговаривай простить дураков, в таких случаях и сам станичный атаман в ножки батюшке поклониться не побрезгует, потому что нет над нами власти выше, чем Господень суд! А пред ним все мы сиры и наги…
Задумался о вечном и как-то подзабыл о делах насущных, а в них промедление тоже было смерти подобно. Тихо, тихо, прячась за деревьями, я обошёл слева по тропиночке всё кладбище, успешно перехватив Моню и Шлёму на лесной опушке в непосредственной близости от воображаемой линии «трёх крестов». Пока народ с факелами и фонарями шумно покидал растревоженный погост, мы присели в кустах, быстро обговаривая общий план действий.
— От этого края идём в лес, держимся на расстоянии двух шагов друг от друга. Боевая задача — найти древний дуб с большим дуплом, скорее всего искомый нами клад находится именно там.
— Ох и шебутной ты, хорунжий, — привычно заворчал Шлёма. — Вот тока по деревьям мы те на ночь глядя не лазили. Тут дубов-то, поди, немерено, по всем шмонать — так вороны спросонья заклюют!
— Поймай одну, ощипли да съешь, другие небось уж не тронут, — со знанием дела посоветовал Моня, и я его поддержал:
— Старых дубов всегда немного, да и уходить далеко нам без надобности. Положим, лес за несколько лет разросся, поэтому пойдём не с самой опушки. Вот примерно отсюда. Помните, что на карте было изображено три креста в рядочек? Думаю, это значит девять саженей в глубь леса, по три на каждую символическую «могилу». Французы шли зимой, на кладбище земля промёрзлая, много не нароешь, а на окраине леса в каком-нибудь дупле вполне можно что-то спрятать. В конце концов, возможностей у них было немного…
— Это тебе Вдовец напел?
— Да, а что? Найдём клад, и я вам…
— Того толстячка подгонишь, которого Павлушечке обещал? — язвительно подковырнул Шлёма, и Моня, не удержавшись, дал ему подзатыльник:
— Плюнь на него, Иловайский, я подержу, чтоб не рыпался! А Митрофана этого мы видели: пухлый да рыхлый, на нас всех хватит.
— Вы не зарывайтесь так уж, — тихо воздохнул я. — Чёрт с вами, запишусь на денёк в фуражиры для мясной лавки, но, кроме Чудасова, я вам никого не обещал. А теперь за дело!
Мы хлопнулись кончиками пальцев и двинулись вперёд. Благо луна и звёзды в редком лесу давали достаточно света и блуждать на ощупь не пришлось.
Первый «чёс» не дал ничего, попадались только ели да сосны, и в них ни одного приличного дупла. Кроме разве что маленького беличьего, но туда и кулак не просунешь, не то что французский клад. Во второй раз уже были и дубы, аж три штуки, но ни одного с дуплом. Печально, согласен, но отрицательный результат тоже результат, как ни крути.
На третий нам повезло, Моня вышел на поляну к здоровущему дубу шириной в пять моих обхватов, и на высоте человеческого роста или чуть выше чернело большое дупло, заросшее паутиной с застрявшими в ней сухими листьями. У меня ёкнуло сердце. Если мне действительно дарован хоть какой-то талант характерника, то вот сейчас он буквально вопиял о себе в полную мощь! Причём очень странно, в двух местах одновременно, в груди и в левой пятке. К чему бы это, а?
— Моня, лезь на дерево — и в дупло! — взвыл я, как только осознал неизбежное. — Быстрее, здесь чумчары!
— Где ж им быть, коли они на тебя нюхом наведены, — пробурчал Шлёма, а добрый Моня, видимо комплексовавший из-за провалившейся попытки меня укусить, быстро влез мне на плечи, запрыгнул на толстый сук, уцепился за ветку, подтянулся, сунул лапу в дупло и… едва ли не с грохотом вылетел обратно!
— Ну ты ваще мозги портупеей притупил, хорунжий! — почему-то обвинил меня Шлёма. — Ты чего творишь? Ты зачем корефана моего на верную смерть послал, он же извинился..
Мы оба бросились к распростёртому у корней дуба бледному упырю, пытаясь хоть как-то привести его в чувство. Бесполезно… Он, конечно, дышал, но слабо, еле-еле, а его правая рука была обожжена практически до волдырей! Господи боже, так что же там такое?!
— Слышь, Иловайский, я, может, чё не въехал, но давай ты сам туда лезь. Мне ещё пожить охота пока. Мы те на такие трюки не подписывались…
— Живи, только не ной, — огрызнулся я, — Хоть целых две минуты живи, мне жалко, что ли?!
— В каком смысле… две минуты? — Шлёма мигом сбавил тон, но поздно: привлечённые нашим спором, к дубу спешно подтягивались тощие сгорбленные фигуры.
— Держи! — Я сунул во вспотевшие лапы упыря казачий бебут. — Подкинь меня!
Он послушно наклонился, я влез к нему на спину и одним прыжком добрался до дупла. Ухватился за край, едва не упав вместе с отвалившимся куском дубовой коры, и, мысленно перекрестившись, храбро сунул руку внутрь.
Гром не грянул, капкан не сработал, никто не откусил мне пальцы, и жидкое пламя не сожгло ладонь. Я, осторожно пошарив там-сям, быстро нащупал небольшой плоский предмет, завёрнутый несколько раз в драную тряпку. Больше всего это было похоже на книгу, но тяжелее, хотя кто, собственно, дал бы мне время рассматривать…
— Хорунжий, выручай, убиваю-ут! — истерично заорал Шлёма, прикрывая всё ещё не пришедшего в себя друга и яростно махая кривым клинком. Шестеро чумчар, шипя, как гуси-лебеди, брали его в кольцо. Выбора у меня не было, клад найден, теперь его надо любыми способами доставить к дяде! А сколько и чьих жизней за это придётся положить, уже непринципиально. Цель оправдывает средства. Ну, почти всегда…
Я сунул свёрток за пазуху и быстро разрядил по врагу оба ствола. Двое чумчар рухнули, чтоб не встать уже никогда. Оставшиеся четверо подняли на меня сияющие неземной злобой глаза и в единодушном порыве взвыли:
— Будь ты проклят, Иловайский!
— О, не благодарите, я вас тоже люблю…
Вниз я спрыгнул уже с обнажённой дедовской саблей в одной руке и Прохоровой нагайкой в другой. Драка была короткой и бешеной. Двух я зарубил на месте, третий сцепился с упырём, но Шлёма, набравшись храбрости, пластал кинжалом направо-налево и рычал, как осенний волк, защищающий свою волчицу. Роль несчастной волчицы, как вы понимаете, исполнял всё тот же приснопамятный Моня, который даже если и пришёл в себя, то виду не показывал, так оно куда безопаснее, правда? Четвёртый чумчара незаметно подкрался к нам с тыла и даже успел схватить меня за рукав, но, прежде чем его ржавый нож тускло сверкнул на замахе, в ночи ахнул выстрел охотничьего ружья. Мой денщик успел вовремя, а я уж думал, вообще не придёт…
— Насилу отыскал тебя, ваше благородие, — С лёгким упрёком старый казак обнял меня за плечи. Оставшегося чумчару мы добили уже в три клинка, он дрался до последнего, отступать эти твари не любят, тем более когда всё вокруг пахнет кровью.
— Тяжело дыша, мы рядочком уселись на горизонтальном Моне, перевести дух…
— Ну чё ты? Забрал, чё искал, али как?
— И в самом деле, хлопчик, коли что нашёл, так уж ставь на стол! Для обзора, для вида, чтоб всем без обиды, ведь и нам занятно, раз оно непонятно…
— Ух ты, дядя, а ещё так можешь? — по-детски раскатал губу Шлёма.
— На тебя, упыря, тратить рифмы зазря? Ты ж в анапестах и хореях, как свинья в ливреях! — хмыкнул Прохор.
— Дядя, а без дразнилок слабо?!
— Так, всё! — Мне пришлось вмешаться, пока эти двое не затеяли драку. Нам тут только междоусобиц ещё и не хватало для полного счастья.
Я сунул руку за пазуху и вытащил свёрток. Все напряжённо вытянули шеи, даже притворюша Моня. Я осторожно развернул серую полуистлевшую ткань, и под лунным светом блеснул серебряный оклад старинной иконы…
— Матерь Божья, — ровно отметил мой всезнающий денщик. — Так то обычная икона алтарная, в ней всей ценности, что серебро. Чего ж француз энтот так с ней носился, а?
— А кто его разберёт. — Я задумчиво повертел икону в руках. — Конечно, если в базарный день или какому антиквару предложить, так цена и до червонца дойдёт, но всё равно не более. Может, она чудотворная?
— Точняк, вона Моню как по граблям учудило, до сих пор не шевелится!
— А может, мироточивая? — продолжил старый казак. — Если она и есть клад, так бывает, что ценность не сразу в глаза бросается. Надо бы батюшке какому показать, он разберётся…
— Думаю, я сам разберусь, — громко произнёс знакомый голос, и из-за ближайшей сосны к нам на поляну, старательно обходя тела убитых чумчар, шагнул не кто иной, как господин Чудасов. — Отдайте это мне! Вы глупое, необразованное мужичьё, с интеллектом ниже среднего, вам не понять. Давайте, давайте! Я вам даже заплачу, немного, наличными, но на водку хватит.
— А мы не пьём, — лениво соврал я.
— Казаки — и не пьют? Ха. Ха. Ха!
— Чего ж смешного? Мы с зимы в завязке, ни глотка, жизнь и так коротка, — так же спокойно поддержал Прохор. — Тоже мне нашёл алкашей, за бутылку водки…
— Вы долго из меня кровь пить будете?! — побагровел учитель.
— Да кому ты нужен, с перхотью, — устало сплюнул Шлёма. — Выпьешь такой подлючей крови, так и, не приведи боже, сам таким змеем станешь. Не-э, благодарю покорно…
— А вы что за тип? Вы-то что не в своё дело лезете?!
— Мы-то? Я — Шлёма, а вот он, лежит который, тот Моня, другая мой. Упыри мы местные, кладбищенские, подкалачинские…
— Так я и знал. — Чудасов сунул руку за отворот сюртука и выхватил маленький двуствольный пистолет. — Сделка с нечистой силой! Вот и всё, Иловайский, вы не оставили мне выбора, отдайте икону, или я стреляю!
— В кого? скромно уточнил я. — У вас два заряда, нас трое, один оставшийся (любой, на ваш выбор) порвёт вас в клочки, как лист бумаги! И его оправдают, так как на ваших руках будут два трупа.
— Но… но… это же упыри, он сам признался, вас привлекут за противоестественную связь с нечистой силой!
— Какую такую связь? — возмутился покрасневший Шлёма, угрожающе засучивая рукава. — Ты на чё, козёл безрогий, намекаешь? Мы с хорунжим не обручены, не венчаны, не целованы и отродясь ни в каких противоестественностях не замечены! Вот Моня встанет, он тя ваше уроет за такие намёки, пошляк…
То бледнеющий, то багровеющий наставник губернаторских дочек переводил английский пистолетик с одного из нас на другого, так и не решаясь спустить курок. Получается, у него не всё потеряно, какой-никакой умишко ещё есть, соображает, что два — это меньше, чем три. Мы в принципе на его потуги особого внимания не обращали, у нас и своих забот хватало…
— Никак в толк не возьму, чего ж ради французишко из-за одной иконки такое сурьёзное проклятие наложил? И почему в дупле запрятал? Вещь-то невеликая, сунул за пазуху да и пошёл пешим строем к себе в Бретань али в Гасконию.
— В Лион, — поправил я своего денщика. — А может ли быть такое, чтобы сама икона и не позволила себя вывезти? Этот французик был уверен, что, когда вернётся, она обогатит его, но подобные вещи обогащают иначе, не в материальном плане.
— А чё за икона-то?
Божья Матерь с Младенцем, — обернулся к упырю Прохор. — Только вот какая-то незнакомая. Казанскую знаю, Иверскую, Донскую, Владимирскую, Троеручицу, а эдакой не видел. Хотя письмо наше, православное.
— Скорее византийское, — поправил я. — Да и сама Богородица, в синих одеждах, больше на турчанку похожа, а младенец Христос у неё на руках кареглаз и темноволос. Наши-то по большей части блондины…
— И то верно, — раздумчиво согласились все.
— А если я убью вас двоих, а тела отдам тебе, упырь? — неожиданно влез осенённый свежей идеей Митрофан Чудасов. — Вам ведь всё равно, кого жрать, верно?
— Отвали, дурак, — отмахнулся Шлёма. — Мы с Моней тя по-любому порвём, три трупа лучше, чем два, ясно? Ты типа подумай над этим, прежде чем возникать…
Мы дождались, пока стихотворный чин всё это проглотит, и продолжили:
— А много ли чудотворных икон у нас в сгоревшей Москве было? Видать, немалое количество. Хотя самые знаменитые, людскими слезами намоленные, патриоты русские спасти успели. Наполеон в старой Москве лихо покуролесил, аж три обоза золота награбленного с собой увезти пытался. Да не один из них через Березину не переехал, — припоминая былое, рассказывал мой денщик. — Станичники наши не раз его трепали, а что удалось отбить, слали на тихий Дон. Под Москвой все храмы разорённые стояли, кому какую утварь церковную возвращать, неизвестно, но по первому слову любого батюшки отдавали мы всё золото-серебро, и оклады, и каменья, и чаши для причастия, ничего себе не оставляли. И не продавали ничего — за церковное грех деньги брать…
— А я слыхал, будто бы казаки всё под себя гребли, — виновато вставил упырь, и Прохор даже не дал ему по шее.
— Нам ведь государь жалованья не платит. Что с бою возьмём, то и плата за кровь казачью. А рубились мы верно, чести не роняли.
— Жаль, что доска так почернела, даже не разберёшь, что написано. — Я вновь вернул всех к первоначальному обсуждению. — «Богоматерь» ещё читается, а вот какая? Р…ая! Ржевская, что ли? Так вроде нет такой…
— Я на вас в суд подам, — вновь скучно возвысил голос господин учитель. — По газетам ославлю, вы у меня клад отобрали, а он мой, только мой, я его заслужил! Отдайте, а не то хуже будет!
— Мы тя и так битый час слушать вынуждены, куда уж хуже, — тяжко вздохнул Шлёма, встал с приятеля и наотмашь похлопал его по щекам. — Очухивайся давай, малахольный! Чё разлёгся на сырой земле? Простудишься, так мне опять у медведей малину отбирать, а они дерутся больно… Il y a ici des ours russes?[9] — Неожиданно прозвучавшая французская речь застала нас врасплох.
Шагах в двадцати, слева, из леса стройными рядами выходили пёстрые части наполеоновской армии. Разумеется, не люди, а полуистлевшие скелеты, в жалких обрывках некогда блестящих мундиров, крепко сжимающие в костяшках пальцев проржавевшие клинки. Это было и торжественно, и страшно одновременно. В пустых глазницах черепов горел огонь возмездия, от дружного топота начинала вздрагивать земля, и сразу становилось ясно — такую орду не остановит уже никто и ничто, словно их поднял со дна преисподней сам дьявол, понукаемый баскским заклятием на крови!
— Бежи-и-им! — возопил резво воскресший Моня, стряхивая нас и первым бросаясь наутёк в сторону спасительного кладбища. Мы, не сговариваясь, махнули следом! Какой болван станет лезть в заведомо проигрышную драку с вдесятеро превосходящими силами неубиваемых скелетов? Только не мы, храбрые казаки, ибо у нас ещё и мозги есть. А вот у кое-кого, судя по двум трусливым выстрелам нам в спину, их и вовсе не было…
— Вот ить сволочь, — на ходу выругался мой денщик. — По своим стреляет. Нет чтоб по французам…
— Господа, господа, — отчаянно раздалось сзади. — Это всё они! Держите их, господа! Это они украли ваш клад! Вы что, совсем не понимаете по-русски? Отпустите же! Я ни в чём не виноват, это не я!
Эмоциональный чудасовский визг подтвердил, что «не понимают». Эх, интеллигенция, мог бы и подучить французский или, в конце концов, меня попросить, я бы охотно перевёл.
Cherchez les cosaques![10] — хрипло кричали скелеты, пускаясь в погоню, но у нас уже была значительная фора. Мы ускорили бег по пересечённой местности, шум, топот, лязг и отборная иноземная брань только придавали скорости. По крайней мере, через покосившиеся кресты и холмики буквально перелетали…
— Хренушки они нас догонят! — звонко оповестил Моня, пузом плюхаясь на чью-то неприметную могилку и лихорадочно разгребая сухую глину в основании креста. — Все за мной, под землёй не достанут!
Шлёма кинулся на подмогу, вдвоём они успешно на что-то нажали, и секретный запор открыл холмик, являя тёмные ступени, ведущие вниз.
— Айда с нами, казаки!
Мы с Прохором покосились друг на друга, почесали в затылке и первыми быстренько шагнули внутрь, скользнувшие следом упыри опять потянули за тайный рычаг, но… Прежде чем могила закрылась, чьё-то тело боком успело ввинтиться к нам и, едва не сбив моего денщика, скуля, покатилось по ступенькам.
— Ну что ж, это рок, с ним не поспоришь, — неуверенно протянул я, когда вход захлопнулся. — В конце концов, за мной было обещание познакомить этого типа с вашим мясником Павлушечкой.
— Слово надо держать, — почти хором подтвердили все. А раз решение, принятое мной, дружно поддержано коллективом, то оно уже и не моё, а коллегиальное, следовательно, с разделённой ответственностью. Успокоенный тем, что отныне на мне лишь только двадцать пять процентов вины за все возможные последствия в судьбе господина Чудасова, я легко вздохнул и вместе со всеми продолжил спуск.
В определённой доле казачьего фатализма всегда есть что-то рациональное, помогающее выжить и сохранить нервные клетки в порядке. Вот, к примеру, мы спокойно переносим уход на войну, без трагедий, бабьего воя и долгих пьянок, как те же мужики, забритые в солдаты. С другой стороны, им двадцать лет лямку тянуть, а нам лишь от одной кампании до другой. Поэтому мы и воюем так умело и результативно, чтобы как можно скорей покончить с этим богопротивным делом, помолиться и на рысях до дома до хаты…
Сельского учителя мы нашли в самом низу, всхлипывающего и злого. Пистолетик он потерял, с французами не договорился и, разумеется, во всех своих несчастьях винил только нас. Что, может быть, отчасти и соответствовало истине, но нам оно было по турецкому барабану…
— Куда вы меня затащили?! Его сиятельство этого так не оставит, я до самого государя дойду, я вас всех… всех…
— Ты, мил-человек, лучше землицы пожуй, успокоиться помогает, — на своём личном примере посоветовал Моня, и мы больше не обращали внимания на проклятия и слёзы у нас за спиной. Более важные дела подгоняли к Оборотному городу, и, слава тебе господи, первые, кто нас встретил, были шестнадцать разнокалиберных стволов, высунувшихся над импровизированной баррикадой под аркой!
— Стой, кто идёт? Стрелять будем!
— Свои! — коротко откликнулись мы. Ружья нестройно поднялись вверх.
Уже знакомый бес в уланском колете, тот, что приветствовал меня салютом и рекомендовал не жалеть плеть, погоняя бабку, ловко выскочил навстречу:
— Хозяйка строжайше наказала тебя к ней направить, как явишься! Ты уж не медли, Иловайский, говорят, французы близко.
— Ближе некуда, за нами к проходу толкутся. А вы, хлопчики, зазря тут разлеглись, энтих мертвяков пулями не возьмёшь. В город вам идти надо, на стенах стоять будем, тут долго не продержишься…
— Прошу прошения, — вежливо обернулся мелкий бес, — но какое вам собачье дело? Это наш город, мы его защитники, и вам, людям, доверия здесь нет! Разве что Иловайскому, и то лишь потому, что на него Хозяйка виды имеет, а так…
— Ах ты, паршивец, — вспыхнул старый казак, и я едва успел перехватить его руку.
Мой денщик выпустил пар из ноздрей и, скрипнув зубом, позволил Моне и Шлёме увести его за арку. Сельский учитель бочком-бочком, как краб, побежал следом, а я задержался…
— Вы храбрые парни, но он прав, французов слишком много, пули и сабли их не берут.
— У нас есть мешки с порохом, набитые гвоздями и щебнем, разносят всё!
— А если и вас разнесёт?
— Такова судьба солдата, — безмятежно откликнулся бес, козырнул мне и поторопил ещё раз: — Спеши, Иловайский, а нас не поминай лихом! Если придётся отступать, жди за стеной.
…Не будут они отступать, не умеют. Полягут здесь все до единого, но не уйдут, у бесов мозгов мало, а храбрости немерено, сам проверял. Но должен же быть хоть какой-то выход, наверняка Катя что-то придумала и ждёт меня, чтобы обрадовать.
Я ускорил шаг, догоняя своих. Упыри перевоплотились в стройных красавцев, Прохор, уже принимающий их в любой личине, даже не обратил на это внимания. Митрофан Чудасов жался поближе к нему, словно бы тулясь под бочок, и разумно не раскрывал рта. Высокие стены города встретили нас предгрозовым молчанием, все явно готовились к войне…
Взад-вперёд сновали отряды волонтёров: колдуны, черти, упыри, домовые, вурдалаки и всякая прочая нечисть, желающая грудью встать на защиту родного дома.
Молодые и старые ведьмы вступали в ряды террористок-смертниц или сестёр милосердия, разгуливая с самодельными бомбами или сумками с чёрным крестом. Слышались бравурные гимны, на улицах раздавали оружие (ржавый хлам времён первой турецкой войны), и даже нас, троих людей, сегодня приветствовали не как будущий фарш, а как союзническую армию.
— Иловайский пришёл! Казаки с нами! Громкая слава тихому Дону!
— А мы уж думали, не придут…
— Кто, Иловайский? Казаки своих не бросают!
— А вы тут популярны, Илюшенька, — тихой сапой подкатился стихотворствующий лис, буквально лучась змеиной улыбочкой. — Какой милый городок и какие чудесные люди! Да ещё под землёй, на территории нашей губернии, а о нём никто не знает. Странное дело, не находите?
Я обернулся к Прохору, тот пожал плечами, явственно говоря — заложит же, подлец, с потрохами, пришибить его, что ли, от греха подальше? Видимо, эти мысли были столь явно написаны у него на лице, что Чудасов догадался…
— Что ж, господа, не буду злоупотреблять вашим терпением. Спешу откланяться, вас ждут дела, а меня… Где здесь ближайший полицейский участок?
— У Павлуши, — подмигнул я упырям. Моня и Шлёма охотно вызвались проводить господина учителя к главному «полицейскому чину».
До дворца Хозяйки мы с моим денщиком добрались сами, без шума и приключений, нисколько не заморачиваясь судьбой нашего липучего конкурента. Медные ворота были раскрыты едва ли не нараспашку, адские псы выпущены из загонов, но они честно не покидали двора, приветствуя меня скупым, встревоженным лаем. Одетая в свободные штаны и клетчатую рубаху, завязанную на узел под грудью, Катенька храбро паковала чемоданы. За этим благородным занятием мы и застали Хозяйку Оборотного города.
— Чего уставились? Да, я линяю отсюда. Потому что таков приказ моего непосредственного начальства, заботящегося о моей личной безопасности, за что я их люблю и уважаю! Ещё вопросы? Нет вопросов. Отлично. Дядя Прохор, здравствуйте! И прощайте заодно уж. А ты, Иловайский, подойди к ноутбуку. Ага, смелее, смелее. Глянь, как датчики зашкаливают! Там, наверху, свыше тысячи наполеоновских солдат, а могло быть ещё больше, и будет! И все они прутся прямо сюда, потому что кое-кто что-то там у них отобрал, а они на этом подвязаны баскским заклятием на крови! Получил, съел, доволен?! Всю жизнь ты мне испоганил, хорунжий… Всё, я сваливаю!
— Зря ты так, девонька, — укоризненно прогудел мой денщик, пока я стоял с пылающими щеками, изо всех сил пытаясь провалиться на месте. — Покажи ей, ваше благородие, чего мы нашли. Глядишь, и поможет вещица сия твой город оборонить…
Катя резко прервала сборы и уставилась на меня. Я молча выудил из-за пазухи старую икону и осторожно передал ей.
— Ну? И что? Это вот из-за этого элемента церковного культа весь сыр-бор?! Весь клад психопата-француза состоял из одной-единственной иконы в серебряном окладе, которая должна была обогатить уйму народа?! Мальчики, вы сами-то поняли, во что вляпались…
— Может оказаться, что она чудотворная, — прокашлялся я. — Проверь по своим волшебным каналам, может, и вправду поможет?
— Ага! Как помолимся сейчас втроём, так она и превратится в ядерную бомбу узконаправленного действия и разом хряпнет всех французов, не задев никого из наших, да?
— Но ты хоть проверь, — ещё раз попросил я.
— Чего проверь, чего?! — окончательно взвилась Катерина. — Доску эту на рентгене просветить или как? Что я с ней могу сделать, когда у меня… О господи нет… Не-эт!!!
Мы кинулись к голубому листу волшебной книги, на экране было чётко видно, как грязные скелеты штурмуют самодельную баррикаду бесов-охранников. Битва была короткой и яростной. Маленькие фигурки в гусарских и уланских костюмчиках отчаянно сцепились с беззубыми мертвяками наполеоновской гвардии, лучше всего на свете умевшими именно убивать. Не зря они покорили всю Европу, не зря их боялся британский лев и сфинксы Египта, это были лучшие солдаты истории, и сломать им хребет смогла только русская сила…
Раздалось несколько небольших взрывов! Увы, они не разрешили ситуацию, хотя несколько рядов скелетов разнесло в щебень. Зато остальные, не останавливаясь и не замедляя шаг, маршировали через арку, на ходу докалывая штыками и шпагами ещё шевелящихся бесов. Те не отступили и, как смогли, задержали врага. Прохор и Хозяйка, стоя за моей спиной, потрясённо молчали…
Но вот один «улан», в окровавленном мундирчике, прополз вдоль стены и под завесой дыма побежал куда-то вглубь, зажав под мышками два мешка с порохом. Секундой позже на книге вспыхнуло такое пламя, что я невольно прикрыл глаза. Потом всё заволокло чёрным дымом, а из него, как из зева ада, показались последние французы с окровавленными саблями. Видимо, ценой своей жизни бес сумел взорвать проход, больше никто не пройдёт к Оборотному городу. Хотя и тех, что прорвались, более чем достаточно, чтобы вырезать здесь всё, что шевелится…
— Прохор, организуй оборону ворот! Катя, Богом прошу, проверь икону, она наш единственный шанс! И переключи меня на улицы!
На этот раз все повиновались мне без лишних вопросов. После двойного касания зеркальной панели на сияющем экране стало видно, как спешно набранные волонтёры бросают свои посты и бегут со стен по домам. В переулках и проходных дворах прятались по щелям перепуганные ведьмы, понимая, что пощады ждать не от кого, а жизнь у каждого одна. В беззащитный город входили стройные ряды бывшей великой армии, и те четверо вурдалаков, что с поклонами отворили неубиваемым ворота, были зарублены на месте без расспросов и объяснений. Французам просто никто больше не пытался противостоять…
Я кинул прощальный взгляд на Катеньку, моя любимая пыталась что-то сделать с иконой, запихивая её в белый сундук с откидной крышкой и сияющим жужжанием. Но ждать результатов было некогда, через десять минут враг будет стоять у её дома, и боюсь, на этот раз одним направленным пламенем из львиных голов скелетов не удержать. Заклятие требует от них охранять похищенное до последнего!
Значит, и моё место не в её кабинете, а у ворот с саблей в руке. Пора, любимая, прости…
— Иловайский, она не сканируется!
— Чего она не делает? — не понял я.
— Сканер её не берёт, ясно тебе?! — Катя потрясла перед моим носом двумя чистыми листами бумаги. — Я с неё даже ксерокопии получить не могу, она реально отблёскивает, что за байда? Так не бывает, у меня вся техника заглючила разом, хоть админа вызывай!
— Э-это вроде ангельского чина?
— Знаешь, а ведь, пожалуй, в чём-то да… Ты куда шёл? Вот туда и иди! Шевели нижними конечностями, а я попробую поднять описания твоей чудотворной в Интернете. Вот зуб даю, но не верю, что она за столько лет нигде не засветилась…
Можно подумать, я не знаю свои обязанности, сама отвлекает разговорами. Я бегом спустился вниз, где был с воодушевлением встречен остальными. Немногие настоящие герои реально, на деле, а не на словах, рискнули оказать сопротивление наступающему врагу и честно пришли биться. Перечисляю поимённо — Моня, Шлёма, отец Григорий, бабка Фрося и… всё. Энтузиасты кончились.
Прохор разогнал адских псов по будкам:
— Пущай покуда тут посидят, злобу подкопят. А уж когда прижмёт, мы им французские косточки погрызть предложим. Собакам оно дело привычное, они кости в землю закапывать любят…
— Добро. — Я кивнул старому казаку и обернулся к беззастенчивой крестьянской девке с деревянной лопатой в руках. — Где остальные? Были же там какие-то ряды народного ополчения, с оружием и знамёнами? Были ведьмы на мётлах и с бинтами, где всё это?
— Дак пошумели и разошлись, милок! Так уж у нас водится, мы ж нечисть беззаконная, стыда не имеем, совести тоже, тока о себе и думаем эгоистически, чё с нас взять? — широко улыбнулась русская красавица, кокетливо поводя бёдрами. — Одна я, бабка дряхлая, радикулитом измученная, к тебе на старости лет биться пришла!
— Эй, генацвале! — вмешался грузинский батюшка, как всегда увешанный оружием по самые брови. — Эта французы, слушай, савсэм никого нэ уважают, да?! В городе идут, никого нэ трогают, ничего нэ ламают, ищут! Мима храма шли — нэ помадились… Ай, как такое можно? Я сам им вслед стрелял, Наполеона бараном называл, нэ обернулись даже, нэхарашо, да? Нэвежливо! К тебе драться пришёл. Давай хором кричать станем, что мы их маму дэлали?! А то на меня адного внимания нэ обращают, абидно, э-э…
— Берите на себя левую сторону ворот. Иди с ним, Шлёма. Кстати, мой бебут не потерял? Отлично, держись за отца Григория, он не сдаст. Баба Фрося, вам с Моней — на правую сторону. Одна лопата хорошо, но вот ещё и цепь собачья, пусть Моня свяжет узлом и гасит скелетов по макушке. Огнестрельного оружия у них вроде нет, а против сабель можем и отмахаться. Мы с Прохором держим центр!
Все разбежались по боевым постам, не задавая лишних вопросов. Это хорошо, раз не задумываются, значит, верят…
— Иловайский! — громко раздался на весь двор возбуждённый голосок Катеньки. — Она, оказывается, вообще не наша, а болгарская, но православная! Это знаменитая икона Рильской Божьей Матери!
— Значит, не Ржевской… И что?
— А-а ничего. Пока на этом всё. Сейчас ещё порыскаю, нарою — сообщу! — чуть смутился голосок. — Только вы поосторожнее мне там, ворота не поцарапайте, я за них материально ответственная!
Мы с Прохором согласно покивали. Действительно, чего ворота зря царапать, медь металл дорогой, красивый, а у нас тут всего лишь война… Дело тихое, будничное, почти семейное, уж ради нашей Хозяюшки расстараемся без лишнего шума и пыли. Тьфу! Бабы, они и есть бабы…
— Вон, показалися, — мой денщик ткнул пальцем в дальний конец площади, — прямиком сюда топают, точно знают зачем. Видать, крепко их заклятие держит.
— Мертвецы за себя не отвечают, — задумчиво поправив папаху, признал я. — Нам ещё повезло, что бесы заперли проход. Жизни свои положили, но все скелеты сюда не прошли, от силы сотни две.
— Я так думаю, хлопчик, по наши души и этих хватит, — прикинул мой наставник, спокойно отобрав у меня пистолеты на перезарядку. — Эх, помирать не страшно, смерть как день вчерашний. Но ведь поведут к Богу, а он глядит строго, и ему всё видно, вот за жизнь и стыдно…
Я хотел сказать ему, что помирать и близко не намерен и что ему тоже не позволю, да и всем, кто сегодня рядом. Потому что это неправильно и нечестно — вот так взять и сгинуть во цвете лет, когда за твоей спиной твоя любимая, тоже изо всех сил, пытается тебя спасти, а неумолимый в своей тупости враг приближается с неотвратимостью гуманного французского изобретения — гильотины…
— Иловайский, я тут вроде уйму информации надыбала! Слушай, а она такая известная, зашибись! Ещё сам святой Иоанн Рильский, основавший всемирно известный монастырь в горах Рила, впервые упоминает о своём видении Божьей Матери, которая указала ему истинный путь. Поэтому одно из её имён — Одигитрия, что значит «Путеводительница». А сама икона якобы была подарена Рильскому монастырю в четырнадцатом веке женой турецкого султана Мурада Первого, прозванной в народе «Мара — белая болгарка». Каково, а?! Это ж какой раритет. Ей просто нет цены ни на одном антикварном рынке!
— Катенька, свет мой, мы немножко заняты, — виновато перебил я, потому что скелеты молчаливыми рядами выстроились у наших ворот, о чём-то совещаясь. Думаю, их всё-таки было больше двух сотен. А впрочем, какая принципиальная разница, если нас всего шестеро…
— Ой, извини! Хочешь, включу на пару минут горелку и продолжим… Але, оба на!
Львиные головы взревели, выпуская из пасти такую ужасающую лавину пламени, что даже мы невольно присели. На добрых пять-шесть минут площадка перед Хозяйкиным дворцом превратилась в настоящий ад! Французы были готовы сражаться с любым противником, но на борьбу с огнём они явно не рассчитывали. Когда пламя стихло, общее количество нападающих уменьшилось ровненько на треть. Уже неплохо для начала.
— Я вашу маму дэлал! — не удержавшись, прокричал грузинский батюшка, носясь в лезгинке по своему краю обороны. — Вашу маму, да! Вашу маму, э! Вашу мам…
Снизу грохнул пистолетный выстрел, и отец Григорий рухнул на Шлему с изрядной дырой в рясе. Самого вроде, по счастью, не задело, о чём он тут же сообщил вниз французам, но впредь особо не высовывался…
— Ну как я вам? — горделиво раздалось из динамиков. — Хороша девка, а?! Горячей только в сауне, но там не тот моральный уровень, если кто понял…
— Спасибо, душа моя, а я тебе солёной рыбки принёс!
— Что ж ты молчал, искуситель? Хочу, хочу, хочу…
Тут нам опять пришлось прерваться, потому что уцелевшие французы пошли на штурм. Огнестрельное оружие у них всё-таки было, и нас осыпало градом пистолетных пуль, по счастливой случайности почти никого не задевших. Ну разве что бабка Фрося словила три или четыре куска свинца прямо в деревянную лопату, это не улучшило ей настроения, но существенно подняло боевой дух. Красавица всерьёз разобиделась и полезших на приступ первых трёх скелетов сняла таким страшным ударом, что отбитые черепа в драгунских касках улетели аж на центр площади!
Vive la France![11] — хрипло кричали скелеты.
— За Бога, царя и Отечество! — ответно кричали мы, без устали отмахиваясь саблями, шашками, кинжалами, цепями и лопатами. Львиные головы молчали, видимо набираясь сил, а нас по большому счёту спасало лишь то, что у нападавших не было ни лестниц, ни пушек. Убить их действительно никак не получалось, даже серебром в упор, но если сбить голову, то без нее французский солдат сразу становился беспомощным и вынужденно бежал искать укатившуюся черепушку…
— Иловайский, я туг ещё нашла! Короче, смотри, молитва о спасении иконе Святой Богоматери Рильской «Олигитрии»!
— Читай, любимая! — успел проорать я. видя, как тихий Моня, получив рукоятью сабли в лоб, навзничь падает внутрь двора.
— Легко! Щac… ага… блин, она на болгарском! Погоди, найду автоперевод…
Французы пёрли не уставая, их хвалёная галльская заносчивость не позволяла отступить ни на шаг, в отдыхе они не нуждались, от ран не страдали, в то время как тот же Шлёма уже был изрядно порезан в двух-трёх местах. Отец Григорий, яростно матерясь по-грузински, рубился как бешеный, с даргинским кинжалом левой руке и осетинской шашкой в правой. Его длинная ряса была прострелена, проткнута, пробита и висела неровными лохмотьями, но он сам был словно заговорён от ран.
— Нашла! Сейчас прочту… Ой, а вам там помощь не нужна?
— Нет, родная, мы справимся, — кое-как прохрипел я, сбрасывая вниз двух улан, теснивших Прохора.
— А то я могу горелку включить, там вроде на пару минут накапало.
— Уж сотвори такую божескую милость, — громко поддержал меня старый казак, снося голову здоровенного скелета, подкравшегося ко мне сзади.
— Давно бы сказали, мальчики, — мягко упрекнула нас Катерина, и вновь ожившие львы огненной лавиной дали нам ещё одну пятиминутную передышку…
Мы почти бухнулись там, где стояли, бегло пытаясь оценить состояние наших войск. На первый взгляд вроде не так уж плохо — отец Григорий бодр и полон энтузиазма, баба Фрося сидит, держась за радикулит, но жива, Моня внизу, Шлёма… Второй упырь явно нуждался в перевязке, его действительно лихо попластали.
— Баба Фрося, уведите его в дом, надо остановить кровь.
— А вы тут как же? — грозно оскалилась она, — Чего ж это я уйду на Шлёмке узлы бинтами вязать, а туг без меня, старой, все веселье кончится?! Нетушки, я ить. поди, такой драки не увижу ужо. В мои-то года-годочки кажному событию радуешься, а туга такой праздник…
— Дом — вторая линия обороны. — уверенно соврал я. — Мы их на воротах не удержим, так что уводите раненого, мы прикроем — и следом!
— Эх, казачков бы сюда… — мечтательно протянул мой денщик, а я только сейчас заметил, как он зажимает левой ладонью бок, — Не смотри, ваше благородие, вскользь клинок прошёл, самому стыдно, что так подставился…
Я быстро скинул китель, оторвал широкую полосу от нижней рубахи и, невзирая на все протесты, перевязал старика, как мог.
— Давай тоже в дом. И не спорь со мной, Прохор! Нам ещё как-то эту хату удержать надо, а там…
— А что там? Рано ли, поздно ли, все помрём…
— Катерина что-нибудь придумает, — твёрдо заявил я. — А может, и дядя опомнится да пришлёт сюда сотню-другую с пиками! Нам только продержаться бы…
— Не пришлёт, хлопчик, да и некуда ему слать, проходы-то только ты один знаешь. Они, окромя характерника, никому не открываются. — Голова моего наставника стала крениться набок, он вздрогнул, опомнился и, безропотно повиснув на плече рослой крестьянки Ефросиньи, позволил ей увести себя в дом вместе с едва волочащим ноги Шлёмой.
— И Моню туда же! — по ходу попросил я. — Отец Григорий, мы с вами одни остались. Ну что, покажем лягушатникам, на чью землю они позарились?
— Ай, генацвале! Как харашо гаваришь, я тебя, как брата… — Тощий грузин с кривым носом и длинными клыками на мгновение прижал меня к груди. — Аткрывай ворота, хорунжий! Давай красива умрём, пусть им всэм завидна будэт…
Мы чинно спустились вниз. Он снял засов с ворот, я спокойно выпустил всех собак и выстроил их в рядок.
— Vive Napoteon![12] — громко раздалось снаружи, видимо, других лозунгов и боевых кличей французы уже не помнили.
Ворота распахнулись настежь. Обугленные и обгорелые останки некогда великой армии пошли в свой последний бой.
— Фас, — ровно приказал я. Вернее, даже не приказал, а разрешил, ибо псы буквально рвались с поводка.
Страшная свора ринулась на ходячие кости с восторженным рыком самоупоения! Несколько бесконечно долгих минут слышался только свист сабель, французские проклятия и хруст разгрызаемых позвонков. Потом две или три уцелевшие собаки, скуля, бросились под нашу защиту. Остальные заставили врага заплатить дорогой ценой.
Мы с отцом Григорием молча посмотрели друг на друга и подняли сабли…
— О пречудная и превысшая всех тварей Царице Богородице, Небеснаго Царя Христа Бога нашего Мати, Пресвятая Одигитрие Марие! Услыши ны грешныя и недостойныя, в час сей молящиеся и к Тебе со воздыханием и слезами пред пречистым образом Твоим припадающия, — громко раздалось над нашими головами. В окне, красивая и сосредоточенная, Катерина выразительно читала по бумажке незнакомую мне молитву, держа перед собой ту самую небольшую икону в серебряном окладе. Я не понимал, что происходит, потому что время остановилось. Скелеты замерли, кто как шёл, не в состоянии двинуться с места. Весь двор обволакивала неуловимая аура света, и на последней фразе: «Владычице, спасти нас и Царствия Небеснаго сподобити, да о спасении Тобою славим Тя!» — серебро вспыхнуло так ярко, что я едва не ослеп. А когда кое-как протёр глаза, французов уже не было. На их месте громоздилась куча серого пепла, из которой торчали рукояти старых сабель и остатки проржавевших киверов войны 1812 года.
— Мы что, пабэдили, э? — тихо спросил отец Григорий, я неуверенно пожал плечами.
— Сильная вещь! — удовлетворённо заявила Катенька, отирая ладонью пот со лба. — Неудивительно, что за ней была такая гонка. Оставила бы себе, но думаю, наверху она нужнее. Иловайский, а ты про мою рыбку не забыл? Тогда доставай, не жмись…
Наверное, где-то через полчаса или час мы с Прохором попросили отпустить нас домой. Оборотный город был спасён, а там, наверху, наверняка оставшиеся недобитые части французской гвардии. Учитывая, что теперь мы знаем чудотворные свойства этой иконы, победить вражеские скелеты будет легко и просто. К тому же мой денщик всё-таки потерял немало крови и ему требовалась профессиональная помощь нашего полкового лекаря. У хозяйки была хорошая аптечка, и чего-то обеззараживающего она ему в стакане намешала, но это так, временно. Моня и Шлёма быстро пришли в себя, на упырях вообще всё как на собаках заживает. Теперь, думаю, их захвалят на весь свет как первых защитников Оборотного города. Может, даже медалью какой наградят или крестиком, я не знаю…
— Нам бы наверх, красавица, — Прохор в пояс поклонился сияющей Катерине, которая на радостях подарила ему чудной прозрачный мешок с апельсинами, кексом, заграничным шоколадом и какими-то хрустящими кружочками картофеля в зелёном цилиндре.
— Будете в наших краях, всегда забегайте, — обняла она его на прощанье.
Старый казак ухмыльнулся в усы, подмигнул мне и ответил в своей манере:
— За подарки спасибо, до хаты донести бы! А тебе чтоб, девица, парня круглолицего, статного, румяного, доброго, непьяного, знатного рода, Иловайской породы!
— Ой, ну, дядя Прохор, вы прям его как жеребца-производителя рекламируете, — через силу улыбнулась Катя и повернулась ко мне: — Уходишь, да?
— Пора.
— Я тебе… вроде что-то обещала. Ну там типа поцелуй?
— Брось, необязательно, — простил я.
— Как это? — отступив, не поняла Катерина.
— Ничего нельзя брать силой или по обязательству. Захочешь сама — подаришь поцелуй, а так… Обещанного требовать не буду.
— То есть могу не платить?
— Можешь.
— И ты не в претензии? Отлично! Я как раз хотела предложить тебе какое-то время не встречаться, — наигранно рассмеялась она, избегая смотреть мне в глаза.
— Баба Фрося вас проводит, выход вон там, за углом. И за всё тебе спасибо, за всё!
Я молча кивнул, нахлобучил папаху и едва ли не взашей вытолкал ничего не понимающего Прохора.
— Ты рехнулся, хлопчик?! Иди поцелуй её, она ж тебя любит!
— Душу она мою любит. На расстоянии. А я сам ей без надобности. Потому и поцелуев не обещано, насильно мил не будешь, не хочу.
— Дурак ты, ваше благородие…
…Может, и так. Отец Григорий ждал нас у ворот, горделиво расписывая подоспевшим трусливым волонтёрам наши отчаянные подвиги. Те завистливо слушали, кивали, запоминали детали и по ходу быстренько составляли списки своих к представлению Хозяйке на награду. Типа они тоже с тылу остановили врага, кидались оружием пролетариата, и хоть это не было заметно, но очень старались…
— Ты уж не серчай на неё, казачок, — скорее себе под нос, чем для меня бормотала чуть прихрамывающая крестьянская красотка. — Хозяйкой быть ох как непросто. Ить все на тебя косятся, все завидуют, все на место твоё сесть норовят, а тя спихнуть под корягу. Оттого она и сурова сверх меры, а с нами иначе как, мы ж нечисть беспардонная, сам понимаешь…
Я вздохнул. А что мне было говорить? Тупо кивать — это несложно, поддакивать — чуть потрудней, но тоже можно в принципе. Однако самое главное в том, что, пожалуй, я один на всём белом свете как никто понимал мою Катеньку, но радости это понимание не приносило абсолютно…
— Вона по лесенке поднимайтесь, а уж там и до Калача рукой подать.
— Спасибо, баба Фрося, — кивнули мы.
— И вам не болеть, казачки, — тепло улыбнулась она.
«Курва старая!» — едва ли не одновременно подумали мы, когда вылезли и огляделись. Мы стояли, как два жертвенных агнца, посреди кладбища в предрассветной дымке, со всех сторон окружённые ухмыляющимися французскими скелетами. Их было много, думаю, больше тысячи, хотя и меньше, чем предполагала Катерина, но для нас двоих всё равно по-любому с гаком!
— Почуяли, что икона у нас, — сипло выдохнул Прохор.
— До рассвета продержимся? — неизвестно у кого спросил я, потому что отбить сотню клинков, со всех сторон клюющих твою грудь, невозможно, будь ты дважды георгиевский кавалер, с Золотым оружием за храбрость и медалями за участие в самых великих баталиях Российской империи. И ведь поганей всего, что я прекрасно понимал — даже если успею достать из-за пазухи чудотворную Рильскую Божью Матерь, то молитву о спасении мне прочесть уже никак не дадут. Хотя бумажка с текстом есть, но слов-то я не запомнил… — Прощай, Прохор. Ты был мне очень дорог…
— Чего ж прощать-то? Расстаёмся ненадолго, в раю уж как-нибудь встретимся.
— Les cosaques, regardez, les cosaques![13] — с явным огорчением дружно раздалось отовсюду.
— Только рассмотрели, пустоголовые? — гордо прикрикнул мой денщик, но я тронул его за плечо — скелеты смотрели не на нас. И поверьте, я тоже далеко не сразу сообразил, что мы тут не единственные казаки. Всё кладбище по периметру было оцеплено конными донцами полка Иловайского 12-го!
Французы поняли, что отступать некуда. И хотя на их стороне было численное преимущество, нечувствительность к ранам, невосприимчивость к смерти, но укоренившийся в подсознании страх перед казачьими пиками оказался сильнее.
— Mon Dieu, sauvez-vous, les cosaques![14]
Бонапартисты дрогнули и бросились врассыпную. Кладбищенская земля задрожала под тяжёлой поступью рыжих жеребцов, и долгое, протяжное «ура-а-а!» гулко разлилось под быстро розовеющим небом.
Но самое удивительное, что в первых рядах лавы в ломаный строй перепуганной французской нечисти ворвался на белом арабе мой грозный дядюшка Василий Дмитриевич! А чего я должен был ждать? Родня есть родня, у нас своих не бросают…
Рассвет вспыхнул, как всегда, неожиданно. Лихие донские кони пронесли своих хозяев через всё кладбище, растаптывая падающих под солнечными лучами скелетов в серую пыль! Не знаю, сколько их было, скольких привело баскское заклятие, знаю лишь, что в то утро не ушёл ни один, и ни один больше не поднимется топтать нашу землю, уж это точно!
…Утром следующего дня я стоял навытяжку в дядиной горнице. Генерал в мундире нараспашку попивал свой излюбленный кофе, вяло выслушав мой доклад. Его куда больше вдохновляла маленькая серебряная икона Путеводительницы…
Так вот она, стало быть, какая, — ухмыльнулся мой дядя, горделиво расправляя усы, — Был тут час назад местный батюшка. Так представляешь себе, на колени бухнулся, слезами умиления заливался! Говорит, редкость это чудесная, и цены ей нет, она, как мост духовный, землю Болгарскую с Россией на ладонях держит. Уже в Святейший синод написали, пусть из Петербурга охрану надёжную пришлют. А может, я и сам с Богоматерью Рильскою до столицы в коляске прокачусь, государя императора за табакерочку золотую эдаким подарком порадую. А что такого?
Я пожал плечами.
Вчера вечером, по отдельному указу Хозяйки, из Оборотного города был выпущен господин Чудасов. Сельский поэт здорово сдал в весе, напрочь растерял весь гонор, стал сильно заикаться и потеть не по делу. Его отправили домой, где, по слухам, его ждала некая «мамзель Фифи». Стало быть, долго не протянет, хромая рыжая ведьма выпьет последнюю кровь. Можно, конечно, напустить на неё Павлушечку, ему Митрофан очень понравился (даже не хочу знать чем), то есть, по идее, заступиться может, но стоит ли…
— Ну а ты-то сам чего третий день смурной ходишь? Я на тебя рапорт написал, к кресту Георгиевскому представил. Болтун ты, старшим хамишь, карьеру военную не сделаешь никогда, но в данном деле линию свою отстоял честно. Хочешь в отпуск до маменьки с сестрицами?
— Спасибо.
— Ладно, знаю, что тебе больше сердце утешит. — Дядя встал, подошёл ко мне и, крепко взяв за грудки, тихо сказал: — Письмецо тут ко мне утром на подоконник легло. Для тебя. Отдавать не хотел, а, видно, придётся…
Я выхватил из его рук маленький, вчетверо сложенный лист бумаги. Там была всего одна строчка: «Скажите Илье, что я буду на кладбище в полдень».
— И вы молчали?!
— Да нужна тебе эта девка глупая… — попробовал отшутиться он, но я уже опрометью бросился на выход, зацепившись шпорой за оттоманку. Она развернулась, в свою очередь сбив столик с дядиным завтраком, штоф водки лёг набок, и тягучая струя быстро наполнила левый генеральский сапог…
— Иловайски-ий!
— Извиняюсь, — Я быстро вернулся назад, всё поднял и от души обнял своего знаменитого родственника. Но, видимо, неудачно — он не успел поставить кружку и от горла до пупа был облит горячим кофе…
— Иловайски-ий, каналья, мать твою!
— Что ей передать? — на миг задержался я.
Дядя в сердцах грохнул пустую кружку об пол, но меня уже не было. Я нёсся вперёд на крыльях любви.
— Пришёл.
— Прибежал.
— Я тебе ничего не обещала. Мне, между прочим, вообще наверх выходить строжайше запрещено.
— Понятно.
— Что тебе понятно? Вот парни пошли, нет чтобы просто поцеловать, болтает тут неизвестно о чём!
…Как вы понимаете, разговоры на этом закончились. А вот всё остальное непременно должно только продолжиться, и не на один день, и не только здесь, потому что такую девушку я не отпущу ни за что и никогда!
— Слушай, мне, конечно, жутко неудобно, чувствую себя полной стервой, но… Погоди минуточку с поцелуями, у меня проблемы. Короче, у нас в Оборотном городе…
Ну вот, начинается…
Судьба слепа!
Пока дышу, надеюсь
Знание — это сила! (искаж.
Букв: удивительное, необыкновенное; здесь: чудеса (
Как вы посмели меня разбудить?
На войне, как на войне
Боже! Казаки?! Да здравствует Франция, да здравствует император Наполеон!
О времена, о нравы!
Здесь есть русские медведи?
Ищите казаков!
Да здравствует Франция!
Да здравствует Наполеон!
Казаки, смотрите, казаки!
Боже, спасайтесь, казаки!